Your love is haunting me

Арсение уже начинал задрёмывать – и хотел бы уснуть поскорее, пока ещё хоть немного действовали три таблетки ибупрофена. Бесконечная, круглосуточная мигрень долбила его по голове изнутри, и только сон мог облегчить её, но спал он поверхностно и чутко, поэтому, даже уже падая в объятия Морфея, пробудился, когда Дан начал шебуршаться на другой стороне постели. – Спи, придурок, – пробормотал Арсение ему в затылок. – Н-н-не м-могу... – прохрипел Дан. – Суставы крутит... Дико... И п-пить хочу. Можешь д-дать воды?.. Арсение раздражённо выходнул, понимая, что уснуть ему не светит; грузно повернувшись, он выбрался из постели и взял со стола кувшин и стакан, пытаясь не пролить живительную жидкость мимо: у него неконтролируемо тряслись руки, и этот тремор сопровождал его, наряду с обезвоживанием и мигренями уже вторую неделю, как он колоссальным усилием заставил себя выйти из запоя. И при всём при этом он осознавал, что Дану было куда тяжелее, ведь у него был жутчайший отходняк от употребления химических стимуляторов. Они были друг для друга единственным гарантом трезвости, и, чтобы обрести себя и друг друга заново, заточили себя в апартаментах Дана в Анталье, отгородившись от остального мира. Арсение осознавал, что процесс будет долгим, и даже двух недель, что они себе дали для возвращения к нормальной жизни, будет очень и очень мало. Но это была первая ступень, и – самое главное – они снова были вместе. Несмотря ни на что. Арсение поднёс стакан к губам Дана, усаживаясь на кровати, но, глотнув, Дан капризно поморщился и отодвинул от себя руку Арсение. – Фу! Не м-могу пить эту солёную г-г-гадость больше! Я хоч-чу холодной, ч-чистой воды! – Чистая вода сейчас для нас – яд. Только регидрон комнатной температуры, так что пей! – скомандовал Арсение, но Дан упрямо помотал головой. – Блядь, ладно, чего тебе?.. Чай ромашковый будешь? – Лучше ч-чай... Тихо матерясь, Арсение направился на кухню и вернулся пару минут спустя с кружкой тёплой горьковатой жидкости и парой таблеток витамина Б. Дан жадно вылакал чай, едва приподнимаясь над подушками на своих худых, как плети, руках, а потом снова рухнул, постанывая от боли. Арсение оставил кружку на тумбочке – идти на кухню снова просто-напросто не было сил – и, взяв в руки баночку пантенола, принялся обрабатывать губы Дана, покрытые страшными потрескавшимися корками. Дан снова застонал, но теперь в его голосе была слышна благодарность. Арсение лёг в постель. Дан тут же подкатился к нему ближе. Каждое прикосновение к коже сейчас причиняло ему боль, словно его било током, и первое время Арсение даже боялся дышать на него, но Дан сам тянулся к нему, и Арсение не мог отказать: накрыв их обоих пуховым одеялом, бережно заключил идиота-наркомана в свои объятия. – Завтра попробую приготовить нам куриный бульон, если не сдохну по пути к плите, – проворчал Арсение, утыкаясь в макушку Дана воспалёнными губами. – Не сдохн-нешь, – отозвался Дан. – Откуда ты знаешь? – Потому чт-то если т-ты умрёшь – я т-тебя уб-бью. Арсение фыркнул. Дана трясло, как в лихорадке, его зубы стучали почти оглушительно в тишине комнаты – так, будто за окном была не жаркая ночь Антальи, а суровая зима, и в доме не было отопления. От него несло липким, почти зловонным пóтом и чем-то химозным, но Арсение понимал, что и сам сейчас пахнет не лучше. – Холодно? – шепнул он, мягко касаясь губами данового уха. – Мгм... Обним-ми пок-крепч-че... – Не больно? – Нет... Некоторое время они лежали молча, и на Арсение накатывало понимание не только беспросветного ужаса, в который они втянули себя и друг друга, но и какого-то запредельного уровня интимности. Раньше он думал, что высшая степень любви и доверия – это позволять другому мужчине иметь себя в задницу, но теперь... Лёжа здесь, в совершенно непотребном, разбитом состоянии, обнимая сторчавшегося возлюбленного, Арсение вдруг понял, что это – куда ценнее. Они ещё долго не смогут даже возбуждение испытать, не то, чтобы от души натрахаться, и похмелье и весь предыдущий их образ жизни ещё не раз напомнят о себе, но главное в этом во всём было – что они дейтсвительно снова смогли обрести и принять друг друга. Они вместе проходили через свой персональный ад, и Арсение никогда и ни за что не променял бы этот кошмар на райскую беззаботную жизнь с Агнес. Сейчас Арсение с Даном были голыми друг перед другом не только телами, но и душами, почти беззащитные перед своей изломанной, перевранной желтушниками жизнью, уставшие ненавидеть друг друга... И Арсение знал, что именно здесь и сейчас их любовь выходила на практически недосягаемую высоту. В конце концов, он знал, что он был нужен Дану. Что Дан вот так скатился, точнее, практически рухнул на самое дно жизни из-за него – и он поклялся себе, что больше никогда этого не допустит. Если понадобится – он откажется от всего, что имел, лишь бы Дан был жив и здоров... Насколько это теперь вообще возможно. – Нам надо уехать, – сказал Арсение негромко. – Куда-нибудь вдвоём. – У м-меня в сент-тябре к-концерт в Румынии... – хрипло прошептал Дан. – Я п-пока н-ник-куда н-не м-могу... – У меня тоже уже осень расписана... Вот чёрт. Но потом... Зимой. После Рождества? Давай встретим Новый год вместе. Как символ нашей новой жизни. – Д-давай... Куда поед-дем? Арсение горько улыбнулся сам себе: он уже думал об этом и придумал самый отвратительный и одновременно гениальный план, какой только можно было... – В Москву. – Сд-дурел?.. Дан зашевелился, чтобы приподнять голову и заглянуть Арсение в лицо. – Эт-то проклят-тое место. Мы т-там... В опасности. Ты зн-наешь, чт-то творится... – Знаю. Я же не предлагаю тебе целоваться на улицах, чёртов ты идиот. Сейчас это – чёрная дыра на теле мирового общества, так? Туда не влезут румынские или, прости господи, украинские СМИ, которые всем рассказывают, как ты там с Тиной Кароль детей воспитываешь. Там у нас нет фанатов, и никто не будет следить за нами в спальном районе. Мы там никому не интересны. И, кстати, твой «благодетель» тоже тебя не достанет. Мы сможем залечь на дно на некоторое время... – Т-танку и т-так не буд-дет б-больше лезть, – буркнул Дан, снова зарываясь носом в шею Арсение. – Я от-тписал ему один из своих лофт-тов в Б-бухарест-те и к-кругленькую сум-м-м-у перевёл св-верху. Ну, хоть что-то. Теперь хоть наркомафия не будет держать его возлюбленного на коротком поводке, подумалось Арсение. – Я хочу больше времени вдвоём. Потом, если нам станет легче, уедем ещё куда-нибудь. В Таиланд, например, но сначала нам нужно скрыться ото всех. Не упрямься, – Арсение погладил Дана по голове, аккуратно убирая с мокрого от холодного пота лба отросшие кудри. – Всё будет хорошо, обещаю... Это ничего не значит. Это просто попытка спастись от бесконечных папарацци. Дан хмыкнул, но возражать не стал. Арсение не знал, согласился ли Дан с доводами Арсение или просто у него не было сил спорить, но решил пока отложить этот разговор. – Я, может быть, вообще закончу этот, как говорят, «кринж». Ты бы видел, что строчат под моими Тик-токами фанаты O-Zone. Наверное, надо всё это прекращать. – Ещё ч-чего! – возмутился Дан негромко. – Я нахр-рен т-тебе груп-п-пу отдал, ч-чтобы т-ты вот т-так... Бросил в-всё? Ты д-должен п-продолжать! Мы не см-можем быть вм-месте нераз-злучн-но, и, в к-конце к-концов, тебе нужн-но какое-то занятие, ч-чтобы не зач-чахнуть! А соч-чинять норм-мально ты сейч-час вряд ли см-можешь, так чт-то никак-ких «п-прекращать»! – Почему это мы не сможем быть вместе неразлучно? – переспросил Арсение, поражаясь тому, что сейчас происходит. Они, чёрт побери, разговаривали! Впервые за много лет, в состоянии страшнейшего похмельного опустошения, они нашли время поговорить по душам – обсудить их настоящее и будущее. Как любила говаривать мама: «Медведь в лесу сдох». – Пот-тому ч-что у теб-бя сын, блядь! Или ты нам-мерен б-бросить малого? – Дан... – Я з-знаю. Но пацан не вин-новат в наших с т-тобой разборках. И Агн-нес – замечат-тельная. Я же н-не говорю т-тебе спать с н-ней! Но Ване нужн-на полн-ная семья. Ему нужен от-тец. Арсение не уставал поражаться глубине души этого, на первый взгляд, самолюбивого и эгоистичного человека. Дан был сложным – Арсение это понимал. Он осознавал, что, учитывая то, сколько всего они наворотили за последние пять лет, выбраться из этой ямы будет очень непросто. Практически невозможно. И мечты о том, как они безраздельно будут принадлежать друг другу, теперь уже и правда неосуществимы, но Арсение в порыве сохранить их любовь, был готов уйти в другую крайность – а Дан, несмотря на своё тотальное падение, продолжал держать этот баланс. Он будто бы понимал Арсение лучше самого Арсение: знал, что комментарии подписчиков, пусть даже хейтерские порой, и постоянные кривляния на камеру ему необходимы для поддержания его самоценности в своих глазах. – Буд-дем вид-деться зд-десь, в Турц-ции. М-может, в какой-ниб-будь тур я с груп-п-пой тоже скат-таюсь. Я д-должен прок-контролировать её работ-ту... – Ты должен, по-хорошему, лечь в рехаб, – парировал Арсение. – Кт-то т-там про СМИ говорил? П-представ-вил заголовки? «Д-дан Б-Бэлан в рехаб-бе». Я выб-берусь сам, т-только... – Что? Дан обвил его руками и ногами, прижимаясь крепче. – Не б-бросай б-больше... – Это ещё кто кого бросил! – воскликнул Арсение негромко. – Ты должен был сразу сказать, что Милана наплела тебе там с три короба, чёрт тебя дери! – Т-ты д-должен был расстат-ться с ней, – ответил Дан хмуро. – Туше. Они ещё немного помолчали, а потом Арсение, снова поглаживая Дана по кудрям, склонился и оставил невесомый поцелуй на его виске, на котором билась с бешеной скоростью тонкая жилка. – Я тебя люблю, – произнёс он максимально серьёзно. – Так люблю... – Как звёзд-ды или рассвет? – Ой, заткнись. Дан снова затрясся, но теперь уже от беззвучного смеха, и на лице Арсение против воли тоже зажглась слабая улыбка. – И я тебя люб-блю, – мурлыкнул Дан. – И ник-когда не перест-тавал. Арсение приласкал пальцы Дана, лежавшие у него на плече, и, нащупав роковое кольцо-печатку, провёл по ней пальцем. Дан носил его, не снимая, даже спал с этим кольцом, словно бы оно придавало ему мужества пережить этот кромешный ад. Это был их личный, понятный только им одним талисман. – Сможешь поспать? – спросил Арсение. – Н-надо бы... Дашь ещ-щё поп-п-пить? – Чай не пойду делать – ноги отнимаются. – Д-давай с-сюда эт-ту г-гадость... – смиренно ответил Дан. Арсение подал ему недопитый стакан с регидроном и придержал его тяжёлую голову, пока Дан осушал стеклянный сосуд. – Теперь спать, – заключил Арсение, снова притягивая Дана к себе. – Завтра будет лучше. – Мне всегд-да луч-чше, когда т-ты ряд-дом, – шепнул Дан. Арсение ещё полежал некоторое время, пока дыхание возлюбленного не выровнялось, и он не засопел тихонечко своей израненной солями носоглоткой. Убедившись, что его горе-наркоман уснул крепко, Арсение позволил и себе, наконец, уплыть на волнах сновидений. За окном гудели морские волны, равнодушные к чужим тайнам и разбитым сердцам. В комнате пахло пылью и горькой травой аптечного чая. Арсение перекатился на спину, а Дан привычно свернулся клубочком у него под боком, уткнувшись носом в твёрдое плечо, и его пальцы даже во сне цеплялись за край чужой пижамы, не желая отпускать. Здесь, сейчас, лежали двое, что долгое время пытались спастись от своей любви чужими постелями, солевым угаром или фальшивым алкогольным теплом; где-то там, по ту сторону экранов телефонов бурлила жизнь, сыпались в соцсети комментарии, писались скандальные статьи и строились фанатские теории, но в этой закрытой квартире звук телефонов был выключен насовсем, и в звенящей тишине было слышно только, как два обожжённых сердца в грудных клетках медленно, со скрипом, заново учились стучать синхронно.