Your love is haunting me

Арсение убийственным усилием заставил себя сегодня даже не принимать опохмел, и теперь его подташнивало и нещадно кружилась голова. От церковного ладана, полумрака, подёрнутого дымкой благовоний, и мерцающих огоньков свечек у него плыло перед глазами, но он мужественно переступил порог храма, одёргивая на себе парадный костюм, который Агнес презрительно называла «пижамкой». На аналое уже стояли венцы и открытая бархатная коробочка с обручальными кольцами, а также их будущие венчальные свечи, на клиросе шебуршался хор, в алтаре позвякивало кадило, а Арсение совершенно не ощущал того благоговейного трепета, который обязан был вызывать такой серьёзный шаг, как венчание. Для него это скорее было похоже на самоубийство. Сегодня ему предстояло окончательно убить всякую надежду для себя на воссоединение с человеком, которого он любил так искренне и беззаветно – и который больше никогда не будет принадлежать ему. Арсение долго злился на Дана, но постепенно водка и годы, несущиеся мимо, убили эту здоровую злость, делая Арсение практически мазохистом. Из волка, готового сражаться за своё достоинство с завидным упрямством, он превратился в добычу, и венчание было последним способом сбежать из-под пристального взгляда этой отравляющей любви – создать хотя бы иллюзорную защиту от этой пугающей пустоты. Даже если защитой будет душевная смерть. Арсение уже было в самом деле всё равно: он устал от этой многолетней любовной агонии. И сегодня он готовился поклясться перед богом и всем миром в верности женщине, готовой принимать его мёртвую душу – за что Арсение, несомненно, был ей очень благодарен. Без Агнес он бы сорвался, он бы снова попрал свои принципы и обнаружил бы себя через годик-другой на пороге данового жилища, в слезах и соплях умоляющего вернуться. Но он так устал! Да, надо было признаться: всё же старость, от которой Арсение бежал и в бутафорию «O-Zone», и в детскую нейросетевую музыку, и в свои кринжовые рилсы, изображая из последних сил играющее в одном месте детство, пришла и за ним. А с ней пришла и усталость от всего этого. Он просто хотел свернуться клубочком на руках у кого-нибудь, кто бы гладил его по голове и ничего не требовал. Агнес была идеальным вариантом. Раньше он никогда не задумывался, как будет ощущаться это телесное угасание. Жил и наслаждался своей свободой, раскрепощённостью, красотой, известностью, ел, пил, танцевал, изредка возвращаясь к мыслям «чтобы как у всех». Представлял себе некую семью в будущем, потому что так надо, но сейчас, стоя под расписным куполом и тушуясь под строгими взглядами святых, что, казалось, видели его насквозь, Арсение понимал, что хотел не этого. И, что самое смешное – он не знал, чего же он хотел. Быть известным? Да, но сейчас его известность держалась практически исключительно на его активности в соцсетях, а вдохновение его иссякло, и всё, что он мог – это паразитировать на прошлых своих успехах. Лет пять назад он сказал бы, наверное, что хотел бы встретить старость с Даном... Вот только он не понимал ещё тогда, что Дану, человеку со встроенным вечным двигателем, не нужен будет Арсение, ставший из сладкого красавчика типичным сорокалетним мужиком. Что Дан не из тех, кто будет до скончания жизни смотреть телек, валяясь в постели, или даже воспитывать ребёнка с кем-то. Ему было душно с Арсение, как в клетке – и Арсение, к своему стыду, осознал это, пожив с Агнес. И он не желал этого Дану. Он был готов утвердить свою правильную и стабильную семейную жизнь, чтобы больше никогда не закрепощать любимого человека своей любовью. Может быть, однажды, он даже сможет бросить пить, чтобы наблюдать в зеркале действительно зрелого и мудрого мужчину, а не неопрятного почти что старика с отёкшей мордой, подстриженными кое-как волосами и потухшими глазами. Водка никого не щадит, но ещё сильнее опустошает неразделённая любовь, в святость которой ты когда-то верил. Арсение обернулся на гул голосов: впереди небольшой процессии в храм заходил отец, держащий под руку Агнес, такую особенно тонкую в кружевном белом платье и воздушной фате, что прикрывала шапку её африканских кудрей и нежно контрастировала с её тёмной кожей. Арсение любовался её образом, подмечая эти детали чисто логически – и не испытывая при этом никакого движения души. Следом шла её мать с внуком на руках – Ваня спал, умильно причмокивая во сне, но и это никак не отозвалось у Арсение в сердце. Замыкал шествие алтарник в серебристо-белом, явно коротковатом ему стихаре, придерживавший подол платья невесты; когда Агнес остановилась у аналоя, он поспешно скрылся за диаконскими вратами, откуда вскоре появился уже вместе со священником. – Приветствую брачующихся, – пробасил священник. Арсение перевёл взгляд на Агнес, стоявшую по левую руку от него, и заметил, что она какая-то странно хмурая и напряжённая. Он хотел спросить её, всё ли в порядке, но иерей уже обратился к царским вратам и воздел руки, так что Арсение стало неловко, и он отвернулся, продолжая нервно рассматривать внутреннее убранство храма и тщетно пытаясь настроиться на этот важный ритуал. Получалось из рук вон плохо: в голове пульсировало от похмелья, и из-за этого мысли никак не хотели собираться в кучку и литься цельным, слитным потоком. Выражение лица невесты его тоже беспокоило. А что, если бы здесь, сейчас, с ним стояла не Агнес, а Дан? Да, мужскую пару никогда не обвенчают в церкви, по крайней мере, в православной, но что, если бы это было возможно? Каким бы он был? Стройный, высокий, в костюме? В белом или в чёрном? Как бы он улыбался, своей фирменной лёгкой улыбкой, которую Арсение так часто сцеловывал с его тонких пластичных губ? Что бы чувствовал Арсение, когда надевал бы ему на палец обручальное кольцо? О, эти пальцы, такие аристократически-хрупкие, эти узкие карамельного цвета ладони с выступающими венками, эти острые костяшки, которые бы он ласкал губами... Сердце Арсение пропустило удар, и он вздрогнул, резко возращаясь в реальность: о чём он только думал!.. Священник уже завёл первую ектению, а хор начал звонко и бодро подпевать «Господи, помилуй!» на каждое прошение. После «аминь!», грузно повернувшись к жениху и невесте, священник поднял требник повыше и загудел: – Имеешь ли ты, раб Божий Арсений*, произволение благое и непринуждённое, и крепкую мысль вступить в брак с этой невестой, рабой Божьей Агнессой*? – Э, да, – с запинкой отозвался Арсение. Его руки задрожали. Священник чуть склонился к Агнес и заговорил по-румынски: – Имеешь ли ты, раба Божья Агнесса, произволение благое и непринуждённое, и крепкую мысль вступить в брак с этим женихом, рабом Божьим Арсением? Агнес вскинула голову, и фата подпрыгнула на её шапке волос. – Нет. Резкое, чеканное слово эхом отразилось от купола и медленно, словно по букве, втекло в заторможенный мозг Арсение. Агнес сказала «нет»?! В этот момент проснулся и заплакал Ваня. Арсение округлил глаза. Хор на балкончике зашептался. Иерей опустил требник, перемещая взгляд от невесты к жениху и обратно. – Дорогая... Что... Почему? – выдавил Арсение шокированно. – Что с тобой случилось? – Хватит строить из себя придурка! Я устала притворяться, будто всё в порядке. И я не хочу замуж за призрака, – ответила Агнес сердито. – Пора уже признать очевидное: тебе не нужна семья. Ты просто пытаешься скрыться от правды, но я не намерена больше игнорировать всю эту дребедень! С этими словами она скользнула рукой в лиф своего шикарного платья и выудила оттуда какую-то вещицу, протягивая её Арсение. Старое серебряное кольцо-печатку с обсидианом... Арсение захлебнулся от ужаса, глядя на украшение в её пальцах. – Откуда... Откуда... Оно у тебя? – просипел Арсение. Его трясло. Тошнота снова подступила к горлу, а ноги словно стали ватными – Арсение, кажется, почти их не ощущал и боялся просто-напросто упасть на глазах у всего честного народа. Пульс набатом отразился от черепной коробки. – Ты знаешь, что его мог принести только один человек. Перед глазами поплыло, и Арсение почувствовал, словно наяву вместо терпкого ладана – запах гостиничных простыней и человеческого тела, мужского тела, размякшего под его руками от недавнего оргазма. В его руках была красивая мужская ладонь, и серебряный ободок скользнул на длинный палец, словно демонстрируя всему миру то, что они всю жизнь судорожно пытались от него скрыть. В этом кольце была вся его любовь к Дану, даже когда он злился и думал, что они расстаются навсегда. – Ты... Ты виделась... С ним... Осознание того, что Дан всё это время, оказывается, был так близко, стало для Арсение просто сокрушительным. Ещё десять минут назад он чувствовал себя почти что мёртвым, но одно его упоминание вдруг разворошило в нём бурю чувств, подобную гнезду шершней: опасных, неумолимых, совершенно неконтролируемых... – Ты всё ещё любишь его, – произнесла Агнес с расстановкой, будто объясняла очевидное. – Так, может, хватит уже этого фарса? Ты должен быть с любимым человеком. Арсение отступил на шаг, тяжело сглотнул и, смаргивая слёзы, снова оглядел купол храма. – Это невозможно. Этого никогда не будет, и поэтому я здесь, – сказал Арсение обречённо. – Он тебя любит! – Нет. – Арс, это глупо! Ты влюблён в Дана, хватит уже это отрицать! – перешла на рык Агнес. Арсение горько усмехнулся сквозь слёзы. – Я это и не отрицал никогда. Но... Ты хоть понимаешь, о ком мы говорим? Ты знаешь Дана. Он – свободный ветер, он будет где угодно, будет делать что угодно, и хрен знает, чем он занят сейчас, но точно не мыслями обо мне! Он никогда не захочет просто осесть со мной. Я ждал этого полжизни, я думал, я нужен ему... Глупо, говоришь? Глупо ждать его, вот что глупо! Любить Дана, это ведь на самом деле – другое... Это всё равно, что любить звёзды или рассвет! Ты же не думаешь, что солнце ответит тебе взаимностью? Оно живёт по своим законам, оно больше, чем мы, простые смертные, можем себе представить! Мы не нужны солнцу – это оно нужно нам, чтобы выживать. Да, я люблю Дана, всегда любил, но я просто... Просто перестал ждать. Я должен двигаться дальше, и мне было хорошо с тобой, и... Агнес вдруг загадочно улыбнулась, глядя куда-то за спину Арсение, и его прошиб холодный пот. – Он... Он здесь... Ты позвала его... – еле слышно выдохнул он, понимая вдруг, что всё это значит. Агнес кивнула, шагнула к Арсение, вкладывая печатку ему в руку, и Арсение сжал кольцо в ладони так, будто это был его единственный якорь, удерживавший его на грани безумия. Острые края ювелирной закрепки камня впились ему в кожу, но Арсение игнорировал эту боль: она была совершенно незначительна перед лицом его любви, перед силой его чувств к Дану. Медленно, глубоко вдыхая густой, пропитанный благовониями воздух, Арсение повернулся лицом к входу в храм. Дан стоял в притворе на коленях. И Арсение соврал бы, если бы сказал, что был рад его видеть – не потому, что не хотел. Больше жизни он хотел увидеть Дана снова, узнать, что их любовь ещё жива, но, приблизившись неверной походкой к этому коленопреклонённому человеку, Арсение с ужасом осознавал, что не узнаёт в нём своего возлюбленного. Так могла бы выглядеть мумия Дана Бэлана, сделанная не лучшими бальзамировщиками: он был таким худым, что в оранжевом полумраке церкви казался и самом деле высушенным телом, но всё же некоторые вещи ещё выдавали в нём живого человека. Его руки рвано подёргивались, словно бы рефлекторно. Его плечи тоже периодически вздрагивали, и он нервно облизывал губы каждые две-три секунды, часто-часто дыша приоткрытым ртом – а тощая грудь под безразмерной неопрятной рубашкой колыхалась, как парус на ветру. Глаза были скрыты за тёмными очками, закрывая половину иссушенного лица, пышная копна волос была не иссиня-чёрной, как раньше, а цвета соли с перцем, изрядно припорошённая сединой, и в этом всём Арсение едва ли мог разглядеть человека, которого любил почти четверть века своей жизни. Он и в самом страшном своём кошмаре не мог себе представить, что Дан может выглядеть вот так... Дан стянул с носа солнцезащитные очки, дёргано моргая и жмурясь, и Арсение увидел влажный блеск на его щеках. Дан стоял на коленях и плакал, такой жалкий, почти невменяемый, но он был здесь, несмотря на то, сколько боли и обид пролегло между ними. И это было просто невыносимо. Арсение приблизился к Дану, тоже опускаясь на пол храма, и просто осторожно обнял его, позволяя уронить себе на плечо вихрастую голову. Дан трясся в его руках. И Арсение дрожал вместе с ним, словно они стали проводами, подключёнными к электроцепи. По лицу Арсение градом покатились тяжёлые, обжигающе-горячие слёзы... – Два идиота... – с досадой выдохнула Агнес. – Похоже, что я вынужден остановить таинство, – резюмировал священник. – И должен предостеречь здесь присутствующих от осквернения храма, так что... Будьте добры покинуть святое место. Хор на балкончике засобирался, алтарник суетливо принял из рук священника требник и кадило, Агнес взяла на руки сына, всё ещё тяжело вздыхая, но Арсение едва ли осознавал творящийся вокруг хаос, покачивая в объятиях единственного человека, который был необходим ему, как воздух.