Поклонение телу

Когда в голову ударяет кровь вместе с желанием и чем-то диким, сдерживаться становится почти невозможно. Глупый. Глупый-глупый-глупый до невозможности дурацкий подарок от Саши. За что? Просто так. Романов выгнал Мишу из своего дома, попросил часик погулять где-нибудь, купить продуктов, обязательно взять репчатый лук для вечернего ужина. Миша напрочь забывает о том, что ему нужно проверить, какой в корзине лук: репчатый или зелёный, потому что в сообщении от Саши фото, а не дополнение к списку продуктов. Фото связанных лентой длинных изящных ног. Бледная гладкая кожа, переливающаяся после долгого принятия ванны и каких-то масел. Розовая атласная лента перевязана вокруг, а по центру, под коленками, завязан блядский идеальный бантик. Большой такой — как стояк Миши, который неизбежен. На кассе самообслуживания Миша пробивает томатную пасту дважды, но ждать сотрудника для отмены некогда. Зато мороженое не пробилось, а мучаться с этим он не хочет. Все честно, если так подумать, азбука вкуса не обанкротится от нескольких сотен рублей. В машину в таком состоянии лезть опасно. Водить, будучи возбуждённым, куда хуже, чем водить в алкогольном опьянении. Миша даже подумать не мог, что под «сюрпризом» будет подразумеваться раздетый Саша, перевязанный лентой. Ужин? Красиво накрытый стол? Открытая бутылка вина? Да. Что угодно, но не это. И поэтому так странно бежать в квартиру по лестнице, потому что лифт будет слишком долго ехать с 20-го этажа. Миша справится быстрее. Ключи почти падают на пол, но Московский успевает выхватить нужный, чтобы открыть дверь, зажечь свет, стянуть обувь и пройти в спальню. Пакет с продуктами остался в машине, но это неважно. Не важно, как и то, закрыл ли Миша машину вообще. Не сейчас, когда дверь спальни приоткрыта, а за ней горит приглушённый свет. Пахнет пряностями. Свет дрожит — свечи. Все слишком в репертуаре Романова, который сюрпризы устраивать любит, но с подобным Миша сталкивается в первый раз. Дверь распахивается в нетерпении. Удар ручки о стену заставляет вздрогнуть, но лишь на секунду — взгляд устремляется на кровать, и мир вокруг сужается до одного Саши. Ноги были лишь началом. Миша шумно проглатывает скопившуюся от одного этого вида слюну, закрывает глаза, успокаивая возбуждение, но это почти бессмысленно, потому что Саша всё ещё перед ним на кровати. Обнаженный. Перевязанный лентой. Жаждущий. — Так и будешь стоять в дверях? — ухмылка слышится в его голосе. — По-моему, тебе явно дано приглашение. Это ощущалось, как срыв. Миша не помнит, как он оказался на кровати. Саша даже руку протянуть не может — связан. Как он умудрился перевязать себе руки, Московский не знает, да и думать об этом не может. Вопрос на потом, когда уставшие, насытившиеся друг другом они будут лежать на сбитый простынях и раскиданных подушках. Предвкушение заставляет Мишу на секунду остановиться. Запомнить каждый сантиметр представшей перед ним картины. Возможно, сфотографировать, но Саша будет против. Очень сильно против. Поэтому, проводя руками по бледной коже бедер, Миша возвышается над Романовым, не сводя глаз. Молочная кожа покрывается красными пятнами смущения, щеки заливаются алым, и Саша отводит взгляд, будучи не в силах вынести такое пристальное внимание. — Долго будешь пялиться? — стараясь звучать грубо, Саша отворачивается, утыкаясь лицом в подушку. Смущение поглощает его с концами, когда Миша отвечает. — Разве я не могу делать все, что захочу, со своим подарком? Молчание служит самым красноречивым ответом. Миша ведет руками по нагому телу, натягивая атласные ленты и вновь вспоминая, как под ладонями ощущаются чужие изгибы. Сжимает талию, пробирается пальцами под ленту, но пока что не стягивает ее — распаковка подарка займет целый вечер, спешить некуда. И когда Саша вздрагивает от прикосновения к соску, Миша наконец наклоняется. Все еще дразнит: ведет дорожку поцелуев по линии челюсти, уворачивается от попыток Саши поймать его губы своими, и когда хмурость во взгляде Романова становится слишком серьезной, наконец впивается в его губы, проталкиваясь языком в приоткрытый рот. Это сравнимо с поклонением. Миша хочет поклоняться Саше, его телу — всему, что Романов готов ему дать. Эти блядские влажные, мягкие губы, скользкий язык, борющийся за доминирование, однако они оба понимают, что Саша сегодня самолично вручил Мише конец от своего поводка. И Миша тянет за него, довольствуясь каждой крупицей доверия. Саша к нему не прикасается. Есть нечто притягательное в том, сколько в Саше терпения и нетерпения одновременно. Он терзает губы Московского, словно это их последний поцелуй в жизни, он не может насытиться, не может оторваться, но вместе с этим сдерживается. Его руки связаны, заведены за спину, на которой он лежит, и это, должно быть больно. Руки, по крайней мере, должны были затечь. Но Сашу это, кажется, не волнует. Московский держит его за плечи, практически чувствуя дрожь от нетерпения и желания. Саша жаждет, Саша открыт и готов, но Миша не может позволить себе закончить все так быстро. Он растянет удовольствие. Московский хитро улыбается, поймав плывущий взгляд Саши. Прищур заставляет Романова посмотреть с вопросом, однако он все понимает. Знает, что сам согласился на сладкую, мучительную пытку в руках Миши. — Это все для меня? — ведя носом по чувствительной шее, на коже которой появляются мурашки, Миша вновь заставляет Романова вздрогнуть. Ответа не следует, но Мише он и не нужен. Ему достаточно того, как Саша подставляется под его прикосновения, как доверчиво жмется к теплым рукам, мелко дрожа одновременно от холода и от желания. — И чем же я все это заслужил? — Миша мягко оттягивает атласную розовую ленту, завязанную на талии. Та совсем не тянется, но ему это и не нужно. Он ведет взглядом по тому, как она сильнее давит на белую кожу, как изгиб становится еще более выраженным, а Саша слегка ерзает, смущаясь от такого внимания к себе. Его грудь и плечи покраснели. Миша готов поцеловать и облизать каждый участок такой аппетитной кожи, но он заставляет себя замедлиться. Спешить ни к чему. — Или я буду должен что-то взамен? — когда Саша продолжает его игнорировать, Миша отстраняется. Садится на колени между чужих разведенных ног, оставляя ладони на бедрах Романова. Прекрасный вид. Лучше вида в жизни Миши не было, а он повидал многое. Но сегодня особенный день. Член болезненно пульсирует в штанах, однако Московский собирается игнорировать это большую часть вечера. Сегодня удовольствие получать будет Саша. Миша жаждет увидеть его изнывающим от желания, молящим ускориться, дрожащим в чужих крепких руках, а виной всему Московский. — Если хочешь дать что-то взамен, то можешь выполнить одну мою просьбу, — хрипло произносит Романов, наконец встречаясь взглядом с Мишей. — И чего бы ты хотел? — пальцы слегка сжимают кожу, но этого достаточно, чтобы Саша ненадолго задержал дыхание. Словно все тело оголенный провод. Каждое касание кажется ударом тока, когда руки связаны, а из одежды только лента. Лента, остатки которой Миша видит на прикроватной тумбе, и одна навязчивая идея закрепляется в его голове слишком прочно. — Поспеши и трахни меня, — отвечает Романов, и это то, что Миша не может ему дать. Как бы ни хотел. Не в этот раз. — Я придумал кое-что получше, — произносит он, замечая, как напрягается Саша. — Тебе понравится. Он тянется за лентой на тумбочке, отрезает нужную длину, пока Саша наблюдает. Следит за каждым движением, дыша глубоко и громко. Между тем Миша замечает подготовленную смазку и презервативы, беря и их с собой на кровать. — Приподнимись, — просит он, и в глазах Романова сразу читается понимание. — Ты не сделаешь это, — задыхаясь, произносит он. — Только если ты скажешь «нет», — кивает он, держа ленту. Саша не отказывает. Согласие выражается в том, как он, прикрыв глаза и задумавшись, все-таки приподнимает голову, и Мише хватает этого, чтобы завязать тому глаза. Через ленту все должно быть видно, однако из освещения только свечи, а атлас достаточно плотный. К тому же Миша не против, чтобы Саша видел его силуэт. — Ты мог бы затушить свечи, если тебе так будет комфортнее, — слышится приглушенный голос Романова, и сердце Миши на секунду замирает. Не о Московском он сейчас должен думать. Саша, перевязанный, с закрытыми глазами, такой открытый и полностью доверившийся, все ещё думает о чужом комфорте. Миша оставляет трепетный поцелуй на его щеке, вкладывая в это слишком много чувств. — Мне комфортно, — шепчет он. Это так — не врёт. С Сашей комфортно, а свечи, пока о них не упомянули, не могли завладеть его вниманием даже на секунду. — Просто расслабься и ни о чем не думай, — просит Московский на последок, вновь сосредотачиваясь на Саше перед ним. И Саша кивает. Миша чувствует, как цепь, сдерживающая его, ослабляется. Натяжение спадает, оковы падают на пол, и этого достаточно, чтобы в мгновение подмять под себя Романова и впиться ему в шею. Миша понимает, что засосов будет много. Саша, однозначно, тоже. Сладкие стоны, срывающиеся с губ Романова, того стоят. Член пульсирует от болезненного возбуждения, и каждый полувздох-полустон делает ситуацию хуже. Московский не может насытиться. Губами обхватывает сосок, слыша восхитительный всхлип над собой, но этого мало. Сашу хочется ласкать бесконечно, одаривать его кожу поцелуями и лёгкими укусами, которые Миша сразу зализывает, извиняясь за свой порыв. Романов отзывается на все: ёрзает, будто не в силах лежать спокойно, когда чувства обострены из-за закрытых глаз. Миша спускается вниз медленно. Вздыхает запах кожи, что действует слишком опьяняюще. Саша всегда вкусно пах. Будь то аромат геля для душа и духов, или сам Романов. Саша пахнет особенно, и Миша никогда не смог бы описать этот запах. Дорожка поцелуев обрывается на очередной ленте, обернутой вокруг Романова. Миша не собирается «распаковывать» свой подарок. Слишком уж старались над упаковкой, чтобы срывать ее. Московский огибает ленту, находя открытый участок кожи и осыпая его новой порцией поцелуев, когда дыхание сверху снова сбивается. Такой отзывчивый. Саша всхлипывает и смущённо утыкается в подушку лицом. Должно быть, Миша сказал это вслух. Кровь отлила от головы в другое место, думать стало тяжелее, а контролировать себя почти невозможно. Слова сами слетают с его языка, когда он целует тазовую косточку и смотрит вверх, на Сашу. — Сначала я трахну тебя языком, — шепчет он, — и буду это делать, пока ты не кончишь, — собственное возбуждение напоминает о себе болезненной пульсацией, но Миша игнорирует, — потом буду растягивать тебя мучительно долго, — он наблюдает, как член Саши дёргается, как естественная смазка пачкает низ живота, а сам Романов густо краснеет, хотя, казалось бы, куда сильнее, — а затем буду трахать тебя так нежно и глубоко, что ты начнёшь умолять меня. Всхлип слишком громкий. Миша боится кончить от одного вида Романова. Слишком разбитый и жаждущий. Слишком желанный, поэтому Московский позволяет себе сорваться. — Перевернись, — требует он. Саше дается это с трудом из-за крепко завязанных рук. Миша помогает, переворачивает и заставляет уткнуться грудью в простыни, а лицом в подушки. Сгибает колени, приподнимает бедра, и это именно то, что ему было нужно. Шлепок — слабый, отвлекающий, чтобы Романов тихо вскрикнул и вновь покрылся румянцем — оставляет на ягодице красный отпечаток, ладонь сжимает мягкую кожу, Миша в очередной раз восхищается тем, как идеально бедра Романова лежат в его руках. Сдерживаться невозможно. Не тогда, когда все тело идеально обмотано розовым атласом, подчеркивая каждый изгиб. Не тогда, когда руки связаны за спиной, а Саша не может двинуться, полностью доверившись и отдавшись Мише. Язык проводит дорожку по спине вниз, Миша прикусывает ленту и слегка оттягивает, но не позволяет себе надолго отвлекаться от главного. Поцелуй за поцелуем кожа покрывается мурашками, а дыхание становится тяжелее. Саша дышит шумно, сбиваясь на стоны, когда язык проводит слишком близко к ложбинке. Уткнувшись в подушку, он произносит нечто, похожее на имя Миши, и окончательно забывается в его ласках, почувствовав горячий влажный язык там. Миша ведет широко и уверено, наслаждаясь мелкой дрожью в бедрах Романова. Каждый стон — услада для ушей. Московский давит языком на ободок, но этого недостаточно — лишь легкое поддразнивание, из-за которого Саша мычит в подушку, всхлипывая. — Я хочу тебя слышать, — оторвавшись лишь на секунду, произносит Московский. Саша повинуется. Голову на бок поворачивает и в следующее мгновение срывается на стон, ощутив, как кончик языка проникает внутрь. Миша мог бы заниматься этим вечно. Жар поднимается по его телу от низа живота при виде такого Саши: изнывающего и жаждущего. Романов толкается бедрами назад, насаживаясь на язык и требуя о большем, и Миша не может ему отказать. К языку добавляются палец. Лишь один, но Саша отзывается на это выгнутой спиной и звонким стоном. Слюны достаточно, чтобы не использовать смазку, палец проскальзывает внутрь прямо под языком, длина позволяет проникнуть дальше и надавить чуть сильнее, чтобы дрожащие колени Саши разъехались от накрывшей волны удовольствия. Второй палец заставляет Романова просить. Просить о большем, просить не останавливаться: не тогда, когда его член истекает естественной смазкой и пачкает простынь, а оргазм подступает слишком близко. Саша вздрагивает от очередного толчка, окончательно падая на простыни и касаясь стояком матраса. Вспышка удовольствия потрясает разум вместе с последним движением языка и пальцев. Саша кончает так сильно, что на секунду перед глазами все темнеет, затмевая розовую ленту и теплые блики от свечей. Миша помогает ему лечь, переворачивая на бок и позволяя отдышаться. — Как ты? — Романову требуется около минуты, чтобы ответить. Язык заплетается и не поддается разуму, который и двух слов связать не может после такого оргазма. Саша кивает, бормочет тихое «Да» и поворачивает голову в ту сторону, где должен находиться Миша. — Я могу продолжать, — произносит он достаточно уверенно, чтобы уже через секунду его бедро с силой сжали, а после и вовсе перевернули на спину, раздвинув ноги. Миша проводит по обнаженным бедрам, натягивая попадающуюся под руки ленту и наслаждаясь открывшимся перед ним видом. Свечи всегда окрашивали бледную кожу Романова в медовый, подчеркивали каждый изгиб темными тенями, и Миша еще со времен империи не мог оторвать взгляд. Как бы Саша ни смущался, Московский всегда давал себе время, чтобы насмотреться и запомнить. Лента на глазах не мешает Романову понять, что Миша его разглядывает, и залиться румянцем. Вздыхает тяжело, прикусывает нижнюю губу, будто что-то обдумывает, и произносит: — Может, приступишь к делу? — Ты в невыгодном положении, чтобы указывать, — улыбается Миша, но мысленно с Сашей соглашается. Находит смазку, обильно смазывает пальцы и наклоняется, чтобы оставить быстрый поцелуй на губах Романова. Сразу два пальца заставляют Сашу выдохнуть в губы Миши и ногами обвить его талию. Нужно ближе, жарче, кожа к коже, чтобы чувствовать каждой клеточкой тела. — Ты что, все еще одет? — тихо спрашивает Романов, не скрывая возмущения в голосе, когда его груди касается грубая ткань футболки. — Это важно? — шепчет на ухо, толкаясь пальцами глубже, — ты ведь даже не видишь. — Теперь я знаю и чувствую, — губы на шее никак не успокаивают Романова, когда тот роняет ноги обратно на простыни и пытается отстраниться. — Сначала сними хотя бы футболку. — Опять же ты не в том положении, чтобы- — Если я сам связал себе руки, то и знаю, как их развязать, — фыркает Саша, и этого достаточно, чтобы Миша подчинился. — Здесь только ты не в том положении, чтобы приказывать. Миша отстраняется, с интересом замечая, как собственный член отозвался на приказной тон. В штанах стало теснее, но он решает оставить это на потом. Не сейчас. Не тогда, когда ему нужно насладиться каждым сантиметром тела Саши и подарить ему столько удовольствия, сколько доверия тот вручил ему в этот вечер. — Как скажешь, — мягко произносит Миша. Он избавляется от футболки и брюк, оставляя боксеры, будто это поможет отвлечься от своей эрекции. — Так то лучше. Саша снова пытается прижать его ближе, выгибаясь от каждого движения пальцами внутри себя. Так действительно лучше. Грудью прижимаясь к Романову, Миша может ощутить, насколько тот распален. Жар накрывает их с головой, они дышат одним воздухом, соединяясь в поцелуе. Саша двигает бедрами навстречу, прося о большем. Когда три пальца задевают его простату, Романов стонет в поцелуй. Член, зажатый между их животами, истекает смазкой, и лёгкого трения достаточно, чтобы Саша кончил вновь, задыхаясь от наплыва эмоций. — Вот так, молодец, — отстраняясь, Миша тянется за презервативом. Пока Романов пытается отдышаться, он раскатывает латекс по члену, не заботясь о том, чтобы снять боксеры, оставляя их приспущенными. — Ты в порядке? — Просто продолжай, — хрипло просит Романов. — Мне нужен ответ, — просит Московский, кладя ладони на раздвинутые бедра. Саша глаза закатывает — Миша не видит, но уверен — вздыхает и раздражённо цокает. — Я в порядке, трахни меня. Мише повторять не нужно. Пристраивается между ног, направляя себя рукой. Входит медленно, давая Саше привыкнуть и расслабиться. Поцелуй за поцелуем покрывает его ключицы и шею, пока дыхание не становится более ровным и спокойным. Первый толчок плавный, как и остальные. Миша обещал быть нежным и медленным, даже если Романов будет умолять ускориться. Руки исследуют тело, скользят по лентам, натыкаются на бант, и, возможно, это лучший момент, чтобы распаковать подарок. Миша тянет за ткань, позволяя ленте слегка ослабнуть в районе ребер, пока Романов сгорает в исступлении. Взгляд скользит за лентами, падающими на простыни. Саша слегка выгибается, дергает руками, высвобождая их, и, наконец, обнимает Московского за шею, притягивая к себе для поцелуя. — Не отвлекайся, — просит он, когда движения замедляются. Миша входит глубоко, наслаждаясь жаром, который его окутывает. Слишком туго, влажно и горячо, слишком идеально — Саша всегда был таким для него. Долго и размеренно Миша вдалбливает его в кровать. Саша податливо жмётся ближе, двигается навстречу, но Московский не позволяет ему сменить ритм. Каждое прикосновение к простате заставляет Романова изнывать и дрожать от нетерпения. Мольба за мольбой слетают с его уст, но Миша затыкает его поцелуем, вновь медленно выходя и вбиваясь по основание также медленно, чтобы Саша захныкал, царапая ему плечи. Это, кажется, длится вечность. Сладкая пытка сводит с ума, но им обоим она слишком нравится, чтобы не останавливаться. Саша цепляется за Мишу так, будто он тонет — в удовольствии и отчаянии, будучи на грани наслаждения. Московский водит их по краю, с каждым движением бедер толкая в гущу оргазма. Он накрывает их слишком неожиданно. Саша запрокидывает голову, когда член оказывается глубоко внутри, вновь ударяя по простате. Горло саднит от стонов и всхлипов, шея покрыта алыми пятнами, а пальцы болят от того, как сильно он держался за Мишу. Спина выгибается, член, зажатый между их животами, выплескивает белую жидкость, пачкая их, и на секунду кажется, что Романов теряет сознание — слишком много чувств в одно мгновение, чтобы вынести это. Миша все ещё внутри, его бедра дрожат, когда Саша сжимает его слишком сильно. Последний толчок заставляет его прижаться плотнее, уткнуться в плечо Романова и простонать, теряясь в удовольствии. Они словно дрейфуют. Сознание медленно возвращается, когда Саша вздыхает и тянется к голове, чтобы стянуть ленту с глаз. Миша поднимает голову, быстро отстраняется, надеясь, что Романову не было слишком тяжело, и помогает избавиться от повязки. Им нужен душ. И новые простыни. А ещё свечи полностью расплавились и потухли.