Дневник Уильяма Андерсона

14 августа, 21:47 Ненавижу жару. В Лас-Вегасе жара сухая, она плавит асфальт и заставляет воздух дрожать, но от неё хотя бы можно спрятаться в кондиционированном номере отеля. Здесь, в Нашвилле, жара влажная, липкая, она забирается под одежду, как чужие потные пальцы. Я стою на парковке перед бетонным зданием «Youth Development Facility» и пытаюсь понять, зачем я вообще сюда приехал. Нет, я знаю зачем. Шарлотта. Она выходит из стеклянных дверей, и я не сразу её узнаю. В университете Шарлотта была смешливой, немного неуклюжей девушкой с вечно растрёпанным пучком волос на голове и мечтами о стоматологической практике. Сейчас передо мной стоит женщина в строгом тёмно-синем костюме, с идеально уложенными волосами и взглядом, который я видел только у тюремных охранников в документальных фильмах. Ей тридцать пять, но выглядит она на все сорок. — Билли, — говорит она, и это старое прозвище звучит почти нелепо в этих декорациях. — Ты всё-таки приехал. — Я всё-таки приехал. Мы обнимаемся, и я чувствую, какие у неё жёсткие плечи. Плавание давно в прошлом, но мышцы помнят дисциплину. Или это не от плавания. Она ведёт меня внутрь. Коридоры пахнут хлоркой, потом и чем-то ещё — кислым, едва уловимым. Стены выкрашены в цвет, который здесь, наверное, называют «бежевым», но я бы назвал «серым с примесью чужой безнадёжности». Лампы жужжат. Жужжание здесь, кажется, никогда не прекращается — как фоновая музыка этого места. — Здесь нельзя никого жалеть, Билли, — говорит Шарлотта, идя на полшага впереди. — Жалость здесь — это пуля в затылок. Я смотрю на неё и понимаю, что она не шутит. Ни тени улыбки. Только стальной взгляд. Она показывает мне мой кабинет. Обшарпанный стол, два стула, шкаф, который запирается на ключ, окно с решёткой, выходящее во внутренний двор. На стене — трещина, которую кто-то попытался замазать, но сделал это небрежно, будто специально оставил напоминание о том, что здесь всё идёт трещинами. Я ставлю портфель на стол и смотрю в окно. Двор пустой, бетонный квадрат с баскетбольным кольцом без сетки. Где-то в крыле «Б» кричит подросток. Крик долгий, гортанный, он то усиливается, то затихает. Никто не реагирует. — Привыкнешь, — говорит Шарлотта. Она протягивает мне папку. «Дело № 4. Джексон Уолкер». Завтра в десять утра у меня первый пациент. Я остаюсь в кабинете один. Сажусь за стол. Открываю эту тетрадь — старая привычка, которую я приобрёл на втором курсе. Мне казалось, что записывать свои мысли на бумагу — это способ их упорядочить. Сейчас мне кажется, что это способ просто не сойти с ума. 21:58 Я думаю об отце. Не знаю, почему именно сейчас. Может быть, потому что это место, где у детей нет отцов. У меня тоже не было — если не считать конверта с деньгами раз в месяц, без подписи и обратного адреса. Мать вскрывала их с той же жадностью, с какой сейчас вскрывает конверты от своих бесконечных мужей. Она звонила мне вчера, перед вылетом, и говорила что-то о том, что я «трачу свою жизнь на неудачников». Я повесил трубку. Здесь, в этом кабинете, я вдруг понимаю: я приехал не потому, что Шарлотта попросила. Я приехал, потому что хочу понять, как выглядит зло вблизи. Не в учебниках по криминальной психологии, не в лекциях, которые я читал скучающим студентам. Зло во плоти. Где-то в глубине здания снова кричит тот же подросток. Теперь мне кажется, что он не кричит — он поёт. Или это гул вентиляции. Завтра, Джексон Уолкер. Посмотрим, что ты из себя представляешь. Запись обрывается.