Дневник Уильяма Андерсона

25 августа, 22:50 Самуэль Лопес не похож на соучастника убийства. Когда он вошёл в кабинет — в десять утра, точно по расписанию, — я увидел перед собой высокого, широкоплечего парня с открытым лицом и неуверенной улыбкой. Такие лица бывают у спортсменов, привыкших к дисциплине и ранним подъёмам. Он сел на стул, выпрямил спину, положил руки на колени и посмотрел на меня с ожиданием. Как солдат перед строевым смотром. Самуэль Лопес. Номер тридцать. Семнадцать лет. В прошлом — пловец. Усыновлён богатой приёмной семьёй в возрасте четырёх лет. Осуждён за содействие в убийстве Калеба Эрнандеса — брата-близнеца Грейсона. Я уже знал общую картину от самого Грейсона. Но мне нужно было услышать версию Самуэля. Потому что правда, как я давно усвоил, никогда не бывает цельной. — Ты знаешь, почему ты здесь?, — начал я. — Да, сэр, — ответил он. Голос у него был неожиданно мягким для такой комплекции. — Из-за того, что случилось с Калебом. — Расскажи мне об этом. Своими словами. Он кивнул и на мгновение прикрыл глаза, как будто собирался с мыслями. Или набирал воздух в лёгкие перед прыжком в воду. — Я познакомился с Грейсоном два года назад. В школе. Мы оба были… одиночками. Я тогда только перестал заниматься плаванием. Из-за плеча — травма ротаторной манжеты. И из-за отчима. — Отчима? — Приёмного отца, — поправился он, и я заметил, как напряглись его плечи. — Он говорил, что плавание — это пустая трата времени. Что я должен сосредоточиться на учёбе. Но на самом деле ему просто не нравилось, что я бываю где-то без его контроля. — Он был строгим? Самуэль посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Узнавание. Как будто он понял, что я знаю больше, чем говорю. — Строгим, — повторил он. — Да. Можно и так сказать. Он замолчал. Я ждал. Тишина в кабинете стала плотной, осязаемой. Часы на стене отсчитывали секунды. — Грейсон рассказал вам о Калебе, — сказал он наконец. Это был не вопрос. — Да. — Он рассказал, что Калеб с ним делал? — Да. — И он рассказал, что я помог ему? — Да. Самуэль выдохнул — долгий, тяжёлый выдох, как будто он держал этот воздух в лёгких последние полгода. — Тогда вы знаете, что это сделал не Грейсон, — сказал он. — Это сделал я. Я нахмурился. — Грейсон сказал, что убил Калеба он. Ты только держал его. — Я держал его, — согласился Самуэль. — Но идея была моя. План был мой. Я сказал Грейсону, что мы сможем это сделать. Я принёс скотч. Я выбрал день, когда его родители уехали. Я организовал всё. Грейсон был… — он замолчал, подбирая слово. — Сломан. Он не мог совершить что-то подобное сам. Он просто страдал. Каждый день. А я просто смотрел на него и не мог ничего сделать. — Поэтому ты решил убить его брата? — Я решил его освободить, — поправил Самуэль. В его голосе не было агрессии, только спокойная уверенность. — Вы не понимаете, доктор. Грейсон — самый добрый человек, которого я знаю. Он и мухи не обидит. Он просто попал в ад. И единственный способ вытащить его из ада — это уничтожить того, кто этот ад создал. Я прекрасно понимаю через что пришлось пройти Грейсону. — Даже если это означало убийство человека? — Особенно если это означало убийство. Я сделал пометку в блокноте. «Самуэль — инициатор. Грейсон — исполнитель. Мотив: защита, а не месть». Но этого было недостаточно. Я чувствовал, что за словами Самуэля стоит что-то ещё. Что-то личное. — Ты сказал, что понимаешь, через что проходил Грейсон, — сказал я. — Откуда? Он долго молчал. Его ладони, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, потом пальцы разжались. Он смотрел в окно, за которым ничего не было — только бетонная стена и серое небо. — Мой отчим, — сказал он наконец. — Приёмный отец. Он делал со мной то же самое, что Калеб делал с Грейсоном. С восьми лет. Почти десять лет. Я перестал писать. — Самуэль, — сказал я осторожно. — Ты кому-нибудь рассказывал об этом? — Нет, вы первый, — он слабо улыбнулся. — Даже Грейсон не знает. То есть, он, наверное, догадывается. Мы никогда не говорили об этом напрямую. Но он… он понимает. Мы оба понимаем друг друга без слов. Как два человека, которые тонут в одной реке. — Почему ты не рассказал полиции? Или социальным службам? — Потому что мой отчим — очень уважаемый человек, — сказал он с горечью. — У него свой бизнес. Он жертвует огромные деньги на благотворительность. Он член церковного совета. Кто бы мне поверил? — Твоя приёмная мать? — Она знала, — он произнёс это без эмоций, просто констатируя факт. — Она знала и делала вид, что не знает. Когда я пытался заговорить с ней, она говорила: «Ты всё выдумываешь, Сэмми. Ты всегда был фантазёром». Меня пронзило чувство узнавания. Мать Грейсона сказала ему то же самое. «Ты всё выдумываешь». Слово в слово. Как будто существовал какой-то универсальный сценарий для матерей, которые не хотят видеть правду. — Значит, когда ты узнал о том, что происходит с Грейсоном, ты увидел в нём отражение самого себя, — сказал я. — Да, — он кивнул. — Я смотрел на него и видел себя. Только у меня не было никого, кто мог бы мне помочь. А у Грейсона был я. И я поклялся себе: я сделаю для него то, чего никто не сделал для меня. — И ты убил его брата. — Я помог ему убить его мучителя, — поправил Самуэль. — И я совсем не жалею об этом. Ни капли. Если бы меня спросили, сделал бы я это снова, я бы ответил — да. Не задумываясь. Даже если бы заранее знал, что попаду сюда. Он говорил эти слова с такой убеждённостью, что у меня не нашлось возражений. Я видел перед собой не преступника, не социопата, не убийцу в привычном смысле. Я видел человека, который однажды решил, что справедливость важнее закона. И поплатился за это собственной свободой. — Ты знаешь, что Грейсон сейчас в опасности?, — спросил я, меняя тему. — Джексон. Лицо Самуэля изменилось мгновенно. Мягкость исчезла, уступив место чему-то холодному и твёрдому. — Да, — сказал он. — Я знаю. — Ты можешь рассказать мне, что происходит? Грейсон показал мне синяки на его руках. — Джексон, — Самуэль выплюнул это имя, как ругательство, — приходит по ночам. Не всегда. Только когда у него ночная смена. Он выбирает кого-то из закоючённых. Иногда Грейсона. Иногда меня. Иногда других. — Что он делает? — Что хочет, — Самуэль сжал кулаки. — Он говорит, что мы здесь никто. Что в этом месте мы никому не нужны. Что если мы пожалуемся, он сделает так, что нас переведут во взрослую тюрьму, как только нам исполнится восемнадцать. А там, говорит он, такие, как мы, долго не живут. — Грейсон сказал, что Шарлотта знает. — Она знает, — подтвердил Самуэль. — Но она ничего не может сделать. Она пыталась. Джексон слишком хитрый. У него везде есть друзья. — А что насчёт других надзирателей? — Некоторые закрывают глаза на его выходки. Некоторые участвуют в них. Некоторые просто боятся его. Например, надзиратель Александер Уайт — он из тех, кто участвует. Он хуже Джексона, потому что Джексон хотя бы не скрывает, что он садист. А Уайт притворяется хорошим. Он улыбается. А потом делает с тобой такое, от чего тебе хочется умереть. Я записал имя. Александер Уайт. Надзиратель, которого я несколько раз мельком видел в коридорах, но никогда не разговаривал с ним лично. — Самуэль, — сказал я, закрывая блокнот. — Ты рассказал мне сегодня больше, чем кому-либо за долгое время. Я хочу, чтобы ты знал: я верю тебе. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы остановить то, что происходит в этом центре. Он поднял взгляд на меня. В его глазах блеснуло что-то — возможно, надежда. Но почти сразу же эта мимолётная искорка погасла. — Спасибо, доктор Андерсон, — сказал он. — Но я уже давно перестал надеяться на то, что в этом месте можно что-то изменить. Здесь нельзя ничего сделать. Здесь можно только выжить. И мы пытаемся выжить — я и Грейсон. Вместе. Когда он встал, собираясь уходить, я задал последний вопрос. Тот, что вертелся у меня в голове с самого начала. — Ты и Грейсон, — сказал я. — Вы вместе? В смысле… — Мы не геи, если вы об этом, — он усмехнулся, но без обиняков. — Мы просто… ближе, чем братья. Ближе, чем друзья. Я не знаю, как правильно назвать эту фазу человеческих отношений. Я знаю только, что если с Грейсоном что-то случится, я не переживу. И он не переживёт, если что-то случится со мной. Вот и всё. Он ушёл. 23:15 Я сижу и перебираю в своей голове всё, что услышал за эти два дня. Грейсон и Самуэль. Два мальчика, которых никто не защитил, но которые защитили друг друга единственным доступным способом — насилием. И теперь они здесь, в этом сером здании, где насилие продолжается. Только теперь оно легальное. Санкционированное. В форме надзирателей. Я думаю о том, что сказал Самуэль: «Здесь нельзя ничего сделать. Здесь можно только выжить». Это почти слово в слово то же самое, что говорила мне Шарлотта в мой первый день. «Здесь нельзя никого жалеть». Они все повторяют эту мантру — персонал, заключённые, даже я сам начинаю её принимать. Но если это правда, то чем мы отличаемся от тех, кто сидит в камерах? И ещё я думаю об отце. Снова. Хах, это становится навязчивой идеей. Все эти дети — все до единого — были преданы теми, кто должен был их защищать. Родителями, которые не поверили. Матерями, которые отвернулись от них. Отцами, которые ушли. Или отчимами, которые их насиловали. Мой отец не насиловал меня. Он просто отсутствовал. Его формально никогда не существовало. Он был конвертом с деньгами раз в месяц — без подписи, без обратного адреса. Призрак, который платил за моё существование, но не хотел быть его частью. Я никогда не думал об этом как о насилии. Но теперь, глядя на этих детей, я начинаю сомневаться. Может быть, отсутствие — это тоже форма насилия. Может быть, самая жестокая. Завтра у меня сессия с Майклом Кларком. Номер девять. Парень, который изнасиловал и убил собственную девушку. Единственную, кто с ним общался. В деле написано: «замкнут, интроверт, потерял интерес к общению после того, как у него появился воображаемый друг по имени Линус». Воображаемый друг в пятнадцать лет. Это очень плохой знак. Но после Грейсона и Самуэля мне уже не кажется, что что-то может быть хуже. Хотя, зная это место, — я, вероятно, снова ошибаюсь.