Дневник Уильяма Андерсона

24 августа, 23:00 Сегодня я должен был отдыхать. Вместо этого я провёл час с Генри в его офисе, а потом ещё два часа с Грейсоном Эрнандесом в своём кабинете, потому что он попросил о встрече. Срочной. Я не мог отказать. И теперь, сидя в пустой квартире, я понимаю, что узнал сегодня о Грейсоне больше, чем о любом другом пациенте за всю мою практику. И больше, чем хотел бы знать о ком-либо вообще. Грейсон Эрнандес. Номер девятнадцать. Пятнадцать лет. В деле: убийство брата-близнеца. Я читал его папку трижды перед сегодняшней встречей — готовился заранее, зная, что сессия запланирована на завтра. Но он попросил принять его сегодня. Сказал, что не может ждать. Что, если он не поговорит со мной сейчас, он что-нибудь сделает. Я знал, что это значит. В этом месте такие слова не бросают просто так. Но сначала — о Генри. Я приехал в его офис без предупреждения. Это было рискованно — субботним утром у адвоката могут быть клиенты, заседания, дела. Но секретарша сказала, что мистер Томас свободен, и через минуту я уже сидел в его кабинете — огромном, обшитом тёмным деревом, с видом на деловой центр Нашвилла. Всё здесь кричало о деньгах и успехе: кожаные кресла, дипломы в рамках, фотографии с какими-то политиками на стене. И при этом — всё кричало о чём-то ещё. О чём-то фальшивом. Как декорация в театре. Генри выглядел уставшим. Хотя, правильнее будет сказать— выжатым. Он сидел за столом, перед ним стояла чашка кофе, но он к ней не прикасался. Когда я вошёл, он поднял голову, и на секунду его лицо осветилось радостью узнавания — той самой, мальчишеской, из нашего детства. А потом снова погасло. — Билли. Какими судьбами? — Нам нужно поговорить. Он кивнул, как будто ждал этого. Жестом предложил мне сесть. — Ты знал о Бенджамине Джексоне? — спросил я без предисловий. Он не удивился. Только плеснул себе в кофе что-то из фляжки, которую достал из ящика стола. — Знал, — сказал он. — И ты молчал? — А что ты хотел, чтобы я сделал? — он отхлебнул кофе с виски и поморщился. — Я адвокат, Билли. Я знаю, что такое доказательства. То, что мы знаем о Джексоне — это не доказательства. Это слухи, домыслы и показания мёртвого подростка, которого уже не спросишь. — А как же Шарлотта? — Шарлотта, — он произнёс имя жены так, будто это было ругательство, — знает больше, чем говорит. Но она тоже ничего не может доказать. Она пыталась. Три года назад она пыталась собрать показания других заключённых. Никто ничего не сказал. Они боятся Джексона больше, чем тюрьмы. — Почему? Генри посмотрел на меня долгим взглядом. — Потому что Джексон не просто надзиратель. У него есть друзья. Серьёзные друзья. Люди, которые могут сделать так, что подросток из центра случайно поскользнётся в душе и сломает шею. Или повесится на простыне. И все спишут это на суицид. — Кристофер, — сказал я. Генри вздрогнул. — Откуда ты знаешь? — Шарлотта показала мне дело. Дело № 0. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Господи, Шарлотта. Она ходит по краю, Билли. Она думает, что может играть с этими людьми. Она думает, что если она будет достаточно умной и достаточно осторожной, она сможет их остановить. Но она не понимает, с кем имеет дело. — А ты понимаешь? Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде была такая усталость, какой я никогда не видел у этого человека. — Я адвокат, Билли. Я защищаю преступников. Я знаю систему изнутри. И я знаю, что система не хочет, чтобы Джексона останавливали. Он полезен. Он держит порядок. И пока он держит порядок, начальство закрывает глаза. И Шарлотта, при всём её упрямстве, не сможет ничего изменить. — Но она пытается. — Она убьёт себя, — сказал Генри тихо. — Или её убьют. И я ничего не смогу сделать. Мы помолчали. Кофе остыл. Виски пахло так сильно, будто Генри пропитал им весь кабинет. — Миу знает? — спросил я. — Миу, — он усмехнулся, — знает всё. Она умнее нас обоих вместе взятых. Она не говорит об этом, но она знает. Поэтому она читает книги о серийных убийцах. Пытается понять, в каком мире она живёт. — Она живёт в мире, где её мать — герой, — сказал я. Генри посмотрел на меня и покачал головой. — Герои умирают, Билли. Я не хочу, чтобы моя жена была героем. Я хочу, чтобы она была живой. Я ушёл из офиса Генри с тяжёлым сердцем. С одной стороны — он прав. Шарлотта играет в опасную игру. С другой — он сдался. Он сидит в своём дорогом кабинете и топит страх в виски, пока его жена в одиночку воюет с системой. И он просит меня «присмотреть за ней», как будто я могу сделать то, что не может он. Но сейчас не об этом. Сейчас — о Грейсоне. Он пришёл в мой кабинет в три часа дня. Надзиратель — на этот раз не Джексон, а кто-то из младших, кого я не знал по имени, — впустил его и вышел. Грейсон стоял у двери, опустив плечи, и не смотрел на меня. Он носил закрытую одежду — толстовку с длинными рукавами, хотя в здании было душно. Капюшон был накинут на голову. — Спасибо, что согласились встретиться, — сказал он. Голос тихий, почти шёпот. — Присаживайся, Грейсон. Он сел. Снял капюшон. У него худое, бледное лицо и тёмные круги под глазами. Очков нет, хотя зрение плохое. Волосы тёмные, спутанные, давно не мытые. Он смотрел в пол. — Ты хотел поговорить, — сказал я. — Да. Я не могу больше. Я должен кому-то рассказать. Не просто психиатру, который запишет всё в карточку и забудет. Кому-то, кто поймёт. — Я слушаю. Он долго молчал. Его руки лежали на коленях, и я заметил, что у него дрожат пальцы. Потом он заговорил. — У меня был брат. Близнец. Его звали Калеб. Мы были похожи как две капли воды. Даже родители нас иногда путали. Но внутри мы были… разные. Совсем разные. — В чём заключалась эта разница? — Калеб был сильным. Он занимался борьбой. У него были друзья. Он был… как солнце. Все хотели быть с ним, все хотели быть им. А я был его тенью. Я сидел дома, играл в компьютер, читал книжки. В школе меня травили. Калеб иногда заступался, но чаще — нет. Он сделал паузу. — А потом он начал меня трогать. Я замер. — Когда это началось? — Когда нам было десять, — он говорил ровно, монотонно, как будто читал текст с листа. — Сначала это были просто… прикосновения. Он говорил, что это игра. Что все братья так делают. Я не знал, что это неправильно. Мама и отец работали допоздна. Большую часть времени мы были дома одни. — Игра, — повторил я. — Как долго это продолжалось? — Пять лет, — он поднял глаза и посмотрел на меня. Впервые за сессию. — Пять лет, доктор Андерсон. Каждый день. Иногда несколько раз в день. Когда родители не видели. Когда мы оставались одни. Он запирал дверь и говорил, что если я расскажу кому-нибудь, он убьёт меня. И я верил. Я чувствовал, как внутри меня поднимается тошнота. Не из-за самого Грейсона — от того, что он описывал. От масштаба того, что с ним сделали. — Ты рассказал кому-нибудь? — Один раз, — он опустил глаза. — Я попытался рассказать маме, когда мне было тринадцать. Она сказала, что я всё выдумываю. Что я завидую Калебу, потому что он популярный, а я нет. Что я хочу внимания. Она не поверила. — И что случилось потом? — Калеб узнал, — он сжал кулаки. — Он избил меня так, что я не мог нормально ходить неделю. Сказал, что если я ещё раз открою рот, он сделает со мной такое, что меня придётся хоронить в открытом гробу. — Ты боялся его. — Я ненавидел его, — поправил Грейсон. — Я ненавидел его каждой частичкой своего тела. Каждую секунду каждого дня. Я мечтал, чтобы он умер. Я представлял, как он падает с лестницы, как его сбивает машина, как он тонет в озере. Я рисовал это. У меня была целая тетрадь с рисунками. — Ты рисовал его смерть? — Да. Это помогало. Это было единственное, что помогало, — он замолчал, потом добавил: — А потом я встретил Сэма. — Самуэля Лопеса. Номер тридцать. — Да. Он был единственным, кто со мной разговаривал. В школе, — Грейсон слабо улыбнулся. — Он тоже был изгой. У него была богатая приёмная семья, но он ненавидел их. Мы сидели вместе на задней парте и молчали. Иногда обменивались записками. Он понимал меня без слов. — Он знал о Калебе? — Я рассказал ему. Через полгода после того, как мы подружились. Я думал, он уйдёт. Он не ушёл. Он сказал: «Давай убьём его». В кабинете повисла тишина. Часы на стене тикали размеренно, безразлично. — Это он предложил? — Нет, — Грейсон покачал головой. — Он просто сказал то, о чём я думал каждый день. Он озвучил эту мысль. После этого мы начали планировать. — Как вы это сделали? Он закрыл глаза. — Мы ждали, когда родителей не будет дома. Это случилось довольно быстро — они уехали к маминой сестре на выходные. Калеб был в своей комнате, играл в приставку. Я зашёл к нему. Сказал, что хочу помириться. Он рассмеялся. Сказал: «Ну давай, иди сюда, братик». И я подошёл. А Сэм ждал за дверью. — Что было дальше? — Я ударил его первым. В лицо. Он не ожидал. Он упал со стула, и тогда Сэм забежал и схватил его за руки. Калеб кричал. Он звал маму. Но мамы не было дома. Мы связали его скотчем. Я сел на него верхом и начал бить. Я не мог остановиться. Я бил и бил, пока его лицо не превратилось в кашу. Пока он не перестал дышать. Он открыл глаза. В них не было ни сожаления, ни ужаса. Только облегчение. — Я думал, что буду чувствовать вину, — сказал он. — Все говорили, что убийство — это тяжкое преступление. Что оно разрушает человеческую душу. Но когда он перестал дышать, я почувствовал… свободу. Впервые в жизни. Как будто я сбросил камень, который носил на спине пять лет. — Грейсон, — сказал я. — Ты понимаешь, что ты убил человека? — Я убил чудовище, — ответил он. — Мой брат умер за пять лет до этого. То, что я убил, было не человеком. Это была тварь, которая забрала моего брата и носила его лицо. — Но суд так не посчитал. — Суд, — он усмехнулся. — Суд увидел успешного спортсмена и его странного брата-неудачника. Они не увидели шрамов на моём теле. Они не увидели пяти лет ада. Они увидели то, что хотели видеть. Я молчал. Его слова эхом отзывались во мне. «Они увидели то, что хотели видеть». Как присяжные Мэттью, которые не поверили в самооборону, потому что мальчик был слишком умён. Как мать Грейсона, которая не поверила в насилие, потому что было удобнее не верить. — Грейсон, — сказал я осторожно. — Ты сказал, что Сэм помог тебе. Что он держал твоего брата. Значит, он тоже участвовал в убийстве? — Да. — И он тоже здесь. — Да. Номер тридцать. — Вы общаетесь? — Мы стараемся, — он сжал кулаки. — Но надзиратели не дают. Особенно Джексон. Он ненавидит нас. Он говорит, что мы… — он замолчал. — Что? — Он говорит, что мы с Сэмом — педики, — Грейсон произнёс это слово с отвращением. — Что мы заслужили всё, что с нами случилось. Что Калеб делал со мной то, что было нужно. Что он воспитывал меня. Я почувствовал, как во мне поднимается холодная ярость. Бенджамин Джексон. Снова. Опять. — Джексон трогал тебя? — спросил я прямо. Грейсон не ответил. Только одёрнул рукав своей толстовки и показал мне запястье. Синяки. Свежие. В форме пальцев. — Это было вчера. Я отказался становиться на колени. Он сказал, что научит меня послушанию. — Ты сообщил об этом? — Кому? — он горько усмехнулся. — Шарлотте Томас? Она знает. Она всё знает. Но ничего не делает. — Почему? — Потому что она тоже боится. Все боятся. Я сидел и смотрел на синяки на запястье пятнадцатилетнего мальчика. Мальчика, который пять лет терпел сексуальное насилие от собственного брата. Который убил, чтобы освободиться. И который теперь терпит то же самое от человека, который должен его охранять. — Я поговорю с Шарлоттой, — сказал я. — Обещаю. — Не надо, — он покачал головой. — Будет только хуже. Джексон уже говорил, что если кто-то узнает, он доберётся Сэма. И сделает с ним то же, что Калеб делал со мной. Я не могу этого допустить. Когда он ушёл, я долго сидел и смотрел на рисунок Авы. Японский сад, труп в ручье. Сегодня этот рисунок показался мне почти умиротворяющим. Потому что в нём была честность. А в том, что я узнал сегодня, — только ложь. Ложь матери, которая не поверила сыну. Ложь суда, который осудил жертву. Ложь системы, которая покрывает садиста, потому что он «держит порядок». Я обещал Грейсону, что поговорю с Шарлоттой. Я сдержу обещание. Но я должен быть осторожен. Потому что если Грейсон прав, и Шарлотта действительно боится, — тогда мои слова могут только ухудшить ситуацию. А если она не боится, а чего-то ждёт, — тогда я должен понять, чего именно. Завтра у меня сессия с Самуэлем Лопесом. Номер тридцать. Лучший друг Грейсона. Соучастник убийства. И, если я правильно понимаю, единственный человек в этом мире, которому Грейсон доверяет. Я должен понять, что связывает этих двоих. И что именно они пережили вместе.