3 дня и 3 ночи в Париже

Оруч лежал на кровати, ожидая, пока Элени выйдет из ванной, и всё ещё перебирал в голове недавние события. Как бы сильно он ни хотел забыть обо всём и наслаждаться этими тремя днями, тяжесть пережитого давила на него. Элени простила его — хоть и не сразу, — и сейчас она действительно понимала его, они были влюблёнными, супругами. Но даже если никто ещё не знал, когда правда выйдет наружу, его душа сжималась от мыслей о том, что тогда случится. Он снова и снова возвращался в тот день, когда рассказал Элени всё. И сейчас, когда из ванной начал разливаться аромат жасмина, он снова перенёсся в прошлое. --- 7 февраля 2026 года Оруч снова не спал всю ночь, ожидая Элени на своей лодке. Сегодня он избавится от страха, сжимавшего его сердце и душу, что бы ни случилось — он скажет ей всё. И вот он увидел её, приближающуюся издалека. Видеть её было всё равно что найти оазис в пустыне или самый прекрасный мираж. Уплыть бы сейчас на этой лодке в самые дальние, неведомые края. Но это было невозможно, и никогда не станет возможным... Чем ближе она подходила, тем отчётливее проступала красота её лица — луноподобного, озарявшего собой даже отсутствие ещё не взошедшего солнца. В тот миг, когда он увидел Элени, для него взошло солнце. Эта девочка, рождённая двадцать один год назад и проданная, полностью оправдывала значение своего имени — с первой же встречи она освещала его жизнь. Но сегодня, когда она узнает правду, один маленький голосок внутри шептал: «Всё будет не так страшно, ты не потеряешь своё солнце», — но другой, гораздо более громкий, почти кричащий голос твердил: «Мир погрузится в бесконечное солнечное затмение, и ты останешься во тьме». Наконец Элени подошла к лодке. Оруч сразу протянул руку, чтобы помочь ей забраться. Элени хотела держать его за руку — она скучала по его теплу и по тому особенному чувству безопасности, которое он дарил. На мгновение она забыла о правилах, которые установила для себя, о той огромной пропасти, что встала между ними из-за тайны. И она вложила свои холодные руки в его тёплую большую ладонь. — Ого, у тебя руки как лёд, — сказал Оруч, крепко сжимая её ладонь. — А чего ты ждал? Вытащил меня сюда в шесть утра. Лодка как лодка, погода ледяная, темнота. — Ты права, но нам нужно немного отплыть. Я хочу, чтобы нас никто не видел. Просто... — он запнулся. — Нам нужно время, только для нас, понимаешь? — Хорошо, — сказала она и села на своё обычное место, в тот самый угол. Оруч улыбнулся, вспомнив, как она впервые поднялась на его лодку — она тогда напоминала котёнка, как она улыбнулась ему, как он смотрел на неё с восхищением... Он глубоко вздохнул и завёл мотор. Они отплывали всё дальше, и вскоре берег исчез. Бескрайнее, синее, пенистое море, похожее на простыню, и кроме них двоих — никого. — Здесь хорошо, — сказал Оруч и заглушил мотор. — К чему это «хорошо»? Мы что, будем стоять посреди моря? — Да, таков план. Здесь нет связи, и пока мы никуда не приплыли, никто не сможет донести другим, что мы вместе. Мы просто посидим и поговорим. — Ну давай, рассказывай свою тайну, — сказала Элени, приподняв бровь. Оруч вздохнул с усталостью человека, несущего на себе этот груз: — Я не могу просто вывалить это на тебя. Сначала я хочу сделать кое-что ещё. Чтобы ты вспомнила немного хорошего. Неужели в твоей душе совсем нет ничего доброго ко мне? Хотя бы капля? Элени отвела взгляд от его глаз, глубоко вздохнула и снова посмотрела на него. Солнце уже взошло, и теперь его лучи падали в его желтоватые глаза, его светлые волосы сверкали так же, как тогда, на пляже, когда он бросил её в море. Как в ней могло не быть добрых чувств к нему? Она любила его больше всего на свете, любовью совсем иной. Бескрайней, как море, в котором они находились, даже больше — как все моря вместе взятые. Глядя в его глаза, она снова почувствовала, как её сердце начинает биться ровнее. — Не нет. Есть, — сказала она с лёгкой улыбкой. Услышав это, Оруч на мгновение стал самым счастливым человеком на земле. Глаза его наполнились слезами, по лицу расплылась широкая улыбка — ведь он так давно не слышал от Элени ни одного доброго слова. Хотя он и не считал, что заслужил их, всё равно был счастлив. — Спасибо, — сказал он, покачивая головой. — Подожди минутку, я сейчас. — Он достал из коробки кекс, воткнул в него свечу голубого цвета и с зажигалкой подошёл к ней. — Я хочу быть первым, кто поздравит тебя. В последние дни всё было настолько хаотично, что Элени забыла о сегодняшней дате... Она удивилась. Её красивые большие глаза впервые в Трабзоне раскрылись от радостного изумления. На губах появилась улыбка, в которой смешались счастье и удивление, она была почти похожа на ту девушку, что когда-то говорила, что она «sıcak nevale». — Ты хочешь поздравить меня с днём рождения? — Да, — улыбнулся Оруч и продолжил: — Хорошо, что ты родилась, Элени. Хорошо, что ты пришла из тех краёв сюда, чтобы найти мать, и нашла меня. Даже если ты сейчас не очень этого хочешь, ты всё равно меня нашла. Ты не знаешь, в какой тьме я жил до и после тебя. Ты стала светом в моей жизни, как и твоё имя, но я теряю тебя шаг за шагом. Я хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу, чтобы мой мир снова озарился. Я хочу, чтобы мы исцеляли друг друга. Я хочу, хочу много чего. — Глаза его наполнились слезами, голос дрожал. Чтобы слеза не упала, он глубоко вздохнул, посмотрел на небо и, выровняв голос, продолжил: — С открытыми или закрытыми глазами — ты всегда в моих мыслях. Быть вдалеке от тебя тяжело, а быть близко стало невозможно. Я хочу это изменить. Хочу, чтобы с сегодняшнего дня всё изменилось. Я хочу, чтобы ты была всегда счастлива, всегда смеялась, не страдала, и даже если ты будешь огорчаться, знай, что я всегда буду рядом. Я не хочу, чтобы между нами вставали горы и моря. Элени была немного ошеломлена услышанным. Оруч впервые говорил так много и спокойно. Раньше он часто пылко говорил о своей любви, но это было иначе. Она подумала, что он действительно хочет убрать это препятствие, и внутри неё, вместе с волнением и надеждой, начал зарождаться страх. Ведь что бы ни скрывала эта тайна, в конце концов они могли бы двигаться дальше. Она ведь говорила, что когда появляется свет, находится и дорога. Может быть, даже если она сначала разозлится и рассердится, потом она поймёт его. — Оруч... — улыбнулась Элени. Они сидели друг напротив друга. — Я тоже хочу всего этого. Быть с тобой, говорить о наших ранах и наших скитаниях во тьме, укрываться друг у друга, клянусь, я очень этого хочу. Я не забыла ничего из того, что ты мне дал, и если подумать, то хороших и светлых вещей было больше. Тогда убери преграды, давай поговорим. — Я расскажу, расскажу, — сказал он, и это прозвучало как «я промолчу». Затем он зажёг свечу, на лице его была горькая улыбка, но в теле чувствовалось напряжение предстоящего разговора. — Загадай желание и задуй, госпожа доктор. Элени, глядя в глаза Оруча, снова поймала себя на мысли, что представляет их счастливое будущее. Она закрыла глаза и прошептала про себя: «Что бы он ни сказал, Боже, Дева Мария, помоги мне понять его. Не дай моему гневу встать на пути моей любви. Я люблю его, и очень сильно, Ты знаешь моё сердце. Мне нужна эта любовь и его любовь, и я знаю, что он хороший человек. Пожалуйста, не забирай у меня мою любовь к нему. Я хочу быть с ним счастлива, хочу добра». Медленно открыв глаза, она улыбнулась: — Загадала. Надеюсь, сбудется. — Дай Бог. Задувай. Элени медленно задула свечу, и её лицо озарилось широкой улыбкой. Впервые в жизни она праздновала день рождения в феврале, и это происходило с Оручем, в семь утра. — Спасибо, Оруч, — сказала она. А он убирал свечу, поднял голову и посмотрел на неё. Внутри он молился: «Боже, пусть она поймёт меня, увидит моё положение, моё одиночество. Пусть не бросает меня, ведь у меня никого нет, кроме Тебя и неё. Знаешь, вокруг меня много людей, но на самом деле их нет...» — Это ведь ничего, ерунда, — сказал Оруч, пожав плечами. — Охи, — остановила его Элени, её рука даже потянулась к его руке, но она остановила себя. — То, что ты делаешь, никогда не было для меня ерундой. Я вкладывала в это столько смысла, столько строила надежд. Это не «ничего», а «всё», понимаешь? Поэтому я хочу, чтобы мы исцелились. — Я тоже думаю, что мы сможем исцелиться. Ладно, давай ешь, — он широко улыбнулся, глубоко выдохнув. — А ты не будешь? — Нет, не хочется. — Так не пойдёт, мы разделим. Как симит. — Я взял два симита. — Но мы их не съели, — хихикнула она. — Всё из-за этого демона Мики, — сказал Оруч, откидываясь на спину и поднимая руку в жесте возмущения. Элени продолжала смеяться, а Оруч передразнил: — Мигро му, мигро му... (моя маленькая) — Ты зациклился на Мике, — сказала Элени. Ей очень нравилась его ревность, и на мгновение преграды, тайны — всё улетучилось между ними. — Ты бы хотел называть меня «мигро му»? — Нет, мы отдали это слово одному проходимцу. Лучше умру, чем скажу. Как переводится «глаза»? — Ты будешь называть меня «глаза»? — Ну, мне просто интересно. — И как ты это используешь? — приподняла бровь Элени. Оруч пожал плечами: — Что-нибудь придумаю. Скажи ты. — Matia mou. — Matia mou, «глаза мои», — повторил Оруч низким голосом. — Красиво... ещё красивее... Элени тоже нашла это красивым, ей очень понравилось «глаза мои». Она хотела услышать больше. — Ну и что значит «глаза»? — сделала вид, что не понимает, чтобы Оруч объяснял, мучился. — Ну, Элени, ты делаешь это нарочно, — засмеялся он. — Что? — подмигнула она. — Ты — мои глаза, то есть часть меня, больше, чем жизнь. Есть поговорка «беречь как зеницу ока». Ты — мои глаза, то, что я хочу защищать и оберегать, даже от самого себя. И ты действительно стала моими глазами, потому что я был слеп, не видел вещей годами. — Ты правда так сильно меня любишь? — Не знаю, что ещё сказать или сделать, чтобы доказать это, Элени. Их взгляды как будто стали глубже, затуманились. Сердца их будто бежали друг к другу. Элени почувствовала, что губы пересохли, и облизнула их. В голове мелькнула мысль поцеловать его. Она так любила его, и он любил её. Она не хотела этой дистанции, но сейчас не могла. Внезапно сделав вид, что что-то вспомнила, она сказала: — Ах, мы забыли про кекс. Мы его разделим, никаких возражений, — она разломила кекс руками. Ей хотелось немного сменить тему. Оруч заметил это. — Ладно, давай делить. Элени протянула ему кусок. Оруч отправил его в рот целиком. Элени засмеялась. — Что ты сделал? — Он же маленький, — сказал Оруч, прикрывая рот рукой. — Тогда взяли бы побольше, Оруч-бей. — Я бы и взял, но, поскольку я не знал, как повернётся разговор, я специально взял поменьше, чтобы ты меня им не ударила. — Посмотри ка, ты такой умный умный, много знаешь, да? Bak ya, sen çok biliyo sen çok zeki? Оруч улыбнулся, вспоминая тот момент. Элени тоже начала есть кекс, на её лице было выражение удовольствия. Когда она закончила, настало время рассказа. — Кекс съеден, давай рассказывай. Смотри, я обещаю попытаться понять тебя. Когда она говорила, море слегка разволновалось, уже не такое, каким было, когда они вышли в путь, или когда они разговаривали последние минуты. Казалось, что ход разговора влиял и на море. — Послушай меня, не перебивая, хорошо? — Да, я слушаю. — Твоя мать — не Хиджран. Мой дядя, даже моя мать, использовали Хиджран, чтобы продать тебя. Твоя мать — Эсма, отец — Адиль. Я хотел сказать это, когда впервые узнал, но боялся того, что сделает Адиль. Я боялся, что кровная месть разгорится ещё сильнее, что погибнут не только мои близкие, но и невинные люди в деревне, и я боялся всего. Почему это сделала моя мать — я до сих пор не знаю. Среди всего того хаоса, клянусь тебе, я не мог даже спокойно поговорить с ней. Вероятно, она сделала это из ненависти к Кочари. Ты не знаешь мою мать, она рано овдовела и ненавидит твоего отца и деда годами. Мы выросли с этой ненавистью, но я выбрал другой путь. Впрочем, речь не обо мне. Речь о тебе. Я не хотел, чтобы так вышло, я никогда не хотел скрывать это, но так случилось. Делай со мной что хочешь, но знай: скрывать это от тебя, быть вынужденным это скрывать — было самым трудным в моей жизни. Не знаю, сможешь ли ты меня простить, но я надеюсь, что однажды ты это сделаешь. И пока тот день не настанет, я не собираюсь сдаваться. Оруч сказал всё это без запинки, не переводя дыхания. Потому что он репетировал это сотни, возможно, тысячи раз. Каждую ночь в его голове прокручивался этот разговор, он планировал, как избавиться от груза этой тайны. Когда он говорил, Элени словно окаменела — на её лице застыло безжизненное, неподвижное выражение. Губы слегка приоткрылись, глаза наполнились слезами, но она молчала. Затем слеза в левом глазу, не в силах больше сопротивляться гравитации, скатилась по щеке. Это движение слезы вернуло Элени к реальности. — Что? — прошептала она. — Как это? Они — моя семья, настоящая семья? И ты скрывал это всё это время? Ты говорил мне, что Хиджран — моя мать, ты клялся мне, Оруч. Дыхание перехватывало, она не верила в происходящее. — Как ты мог? Ты говоришь, что для семьи, но как ты мог так поступить со мной? Ты говоришь, что любишь меня, но заставил меня верить в другую ложь? А? — Я люблю тебя, и очень сильно... — Глаза Оруча тоже наполнились слезами, губы дрожали, как у маленького мальчика. — Мне очень жаль. Я был вынужден. Я хотел бы сказать, что это легко — сказать тебе и Адилю. Но тебе сказать легче. Я не знаю, сможем ли мы справиться с гневом Адиля. Ты говорила, что мне нужно встретиться с ним лицом к лицу, но когда он услышал слово «тайна», он приставил пистолет к моей голове. Что будет, если он узнает правду? Если эта вражда закончится только с моей смертью — я готов. Но я так не думаю. Элени колебалась, не могла смотреть в лицо Оруча, устремив взгляд вдаль, в море, и в голове одно за другим всплывали слова Адиля... «Я не оставлю рыбы в их море, ни единой живой души...» Он бомбил их дома, сжигал машины, разорял чайные фабрики, пытался бросить людей в чайные машины, чуть не засунул голову Оруча в турбину самолета. Ей нужно было спокойно подумать. То, что она узнала, не было тем, что можно легко переварить. Ей нужно было побыть одной, подумать. Она повернулась к Оручу и сказала: — Отвези меня на берег. — Сейчас? — Да. — Мы могли бы нормально поговорить, Элени. — Нет, сейчас не время. Мне нужно подумать. Я позвоню тебе. Отпусти меня сейчас, мне нужно идти. — Куда ты пойдёшь? В Кочари? — Нет, туда я тоже не могу пойти. Я найду место. — Дай мне знать, где ты будешь, пожалуйста, Элени. Я должен знать, где ты... пожалуйста. — Хорошо, Оруч, договорились, — сказала она, повысив голос. Когда они причалили, Элени быстро вышла из лодки и пошла прочь. Она ни разу не обернулась. --- — Оруч! Оруч! — позвала Элени. Оруч, погружённый в воспоминания, вздрогнул и резко сел на кровати. И увидел Элени. Но он никогда не видел её такой, поэтому на мгновение подумал, что это мираж, и встряхнул головой. Но это была реальность, она стояла перед ним во всей своей красе. На ней был белый халат. Она слегка вытирала мокрые волосы полотенцем и улыбалась ему. Капля воды медленно стекала по её белой шее вниз, к ключицам, и исчезала. Оруч, как загипнотизированный, смотрел на её кожу. — О чём ты думал? — спросила Элени. Он не сразу услышал. — Эй! Я спрашиваю, о чём ты думал, когда я вышла? Ты выглядел расстроенным. — Что? — глубоко вздохнул он. — Я спрашиваю, о чём ты думал. — Сейчас? — Нет, только что. — О тебе, — сказал он, не желая говорить о том дне. — Оруууч, — недоверчиво протянула она. — Честно, о тебе, — он встал с кровати и, улыбаясь, пошёл к ней. — Я думал о том, как ты будешь красиво выглядеть, выйдя из душа, — сказал он, забирая у неё полотенце. Глаза Элени блеснули, она на мгновение подумала: «Это тот самый момент?» Но Оруч, словно мама, вытирающая голову маленькому ребёнку, быстро, взлохматив волосы, начал вытирать их. — Что ты делаешь, Оруч, стой! — рассердилась Элени, но он продолжал. — Я вытираю тебе волосы, — хихикнул он. — Оруч, прекрати, они потом будут колтунами! — Я расчешу, — протянул он, — всё будет хорошо. — Оруч, ты испортил мои волосы! — она ударила его в грудь. Поняв, что она действительно злится, он остановился. — Ладно-ладно, прости, я тебя поцелую, прости, честно, — он прижался к ней. — Не хочу, — она оттолкнула его руку с полотенцем. — Ну, Элени, перестань, я расчешу их аккуратно, честно, будет красиво. Твои волосы и так прекрасны, они не могут выглядеть плохо, моя единственная. — Молчи, они будут плохо выглядеть, ты не сможешь их расчесать. — Я расчешу, садись, — он усадил её на стул, быстро достал расчёску из кармана её халата. Элени сидела надувшись, скрестив руки на груди, а Оруч широко улыбался и начал расчёсывать с кончиков. — Я начинаю с кончиков, чтобы тебе не было больно, — сказал он. — Ого, откуда ты это знаешь? Ты же не начал сразу с корней! — она подняла голову и посмотрела на него. — Откуда мне знать, девочка? Это же логично. Или ты хочешь, чтобы я вырвал тебе волосы? — Ты говоришь так, будто уже расчёсывал чьи-то волосы раньше. — Ну нет, Элени, я? — Да, ты! Всё ещё подняв голову и глядя на него, она смотрела, как Оруч медленно наклонился к её лицу. — Клянусь, я впервые это делаю, хорошо? А если я когда-нибудь буду расчёсывать волосы кому-то после тебя, то только нашей дочери, — прошептал он и подмигнул. Элени поверила ему, потому что знала, что в таких вещах он никогда не лжёт. Она слегка улыбнулась, а Оруч приблизился и поцеловал её в уголок глаза, отчего она хихикнула. — Договорились, я поверила. Давай немного быстрее расчеши, мне нужно собираться. — Хорошо-хорошо, — он продолжил нежно расчёсывать, распутывая колтуны, но мысли его были о жизненных узлах. Затем он сказал себе: «Я буду наслаждаться этим моментом», и попытался забыть обо всём, что произошло, хотя бы на время. Ведь Элени уже поняла его, а это было главным. Закончив, он сказал: — Видишь, стало идеально, а ты говорила, что будет плохо, — он наклонился и поцеловал её волосы. Элени медленно поднялась со стула и повернулась к нему. На её лице всё ещё держался румянец после душа, и с мокрыми волосами, красными щеками и влажными ресницами она выглядела очаровательнее, чем когда-либо. — Когда высохнут, они станут пушистыми, — сказала она со смехом. — Пусть, так ты ещё красивее. — Иисусе, — рассмеялась Элени, отворачивая голову. Этот парень своими комплиментами и манерой говорить делал невозможным сохранять серьёзность. — Так, давай, быстро иди в душ, я буду собираться, и выйдем наконец на ужин. — Эла-эла-эла, Элени, — сказал он, направляясь в ванную. Он почти не знал греческого, но любил иногда повторять те слова, что Элени часто говорила. Он шёл в ванную не слишком быстрыми шагами, а Элени смотрела ему вслед; казалось, из её глаз вылетали сердечки. Она заметила, что улыбается и покусывает губу. Про себя она думала о том, какой он высокий, а спина и плечи — такие широкие, что даже наблюдать за тем, как он идёт, отвернувшись, было прекрасно. В голове роилось множество мыслей, и она хихикнула. Оруч, заходя внутрь, услышал её смех, и на его лице появилась широкая улыбка, от которой исчезли глаза. Высунув голову из-за двери, он сказал: — О чём бы ты ни думала — я тоже этого хочу. — Ну, приятно это знать, — рассмеялась она. Они с нетерпением ждали романтического ужина...