В тени драконьих крыл

Она очнулась от света. Это было первое, что она почувствовала — свет, проникающий сквозь веки, тёплый и золотистый, как летнее утро. Он был таким непривычным после недель, проведённых в сырой, тёмной тишине подвала, что она зажмурилась сильнее, пытаясь спрятаться от него, как от боли. Но боль уже была здесь — она пульсировала в висках, отдаваясь тупым эхом в каждой клетке её тела. Её голова раскалывалась, как будто кто-то вонзил в неё ледяной клинок и оставил его там, медленно поворачивая. В груди было пусто, как будто что-то вырвали из неё, оставив зияющую дыру, которую ничем нельзя было заполнить. Гермиона открыла глаза. Первое, что она увидела, — это высокий потолок с лепниной, которая изображала сцены из древних мифов. Ангелы с расправленными крыльями парили над облаками, а под ними простирались поля и леса, вырезанные в гипсе с такой точностью, что казалось, будто они вот-вот оживут. Свет лился из высокого окна, затянутого тяжёлыми шторами из тёмно-зелёного бархата, и падал на кровать с балдахином, на которой она лежала. Гермиона попыталась сесть, и в тот же момент головная боль пронзила её с новой силой. Она вскрикнула, прижала ладонь к виску и замерла, чувствуя, как комната начинает кружиться перед глазами. Простыни были мягкими и чистыми, пахли лавандой, и это было так непохоже на холодный камень подвала, что ей показалось, что она спит. Она провела рукой по одеялу, затем по своей одежде. На ней была тонкая ночная рубашка из белого хлопка, чистая и сухая. Кто-то переодел её, пока она была без сознания. Кто-то принёс её сюда, в эту светлую комнату, и уложил на эту мягкую кровать. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить, что случилось. Воспоминания нахлынули на неё, как тёмная вода: Волан-де-Морт в Большом зале, его холодные глаза, его магия, проникающая в её разум, разрывающая его на части. Его голос, эхом отдающийся в её сознании. И потом — тьма. Беспросветная, холодная тьма, в которой не было ничего. Гермиона открыла глаза и посмотрела на дверь. Она была закрыта, но не заперта — она видела это по тому, что между дверью и косяком была тонкая полоска света из коридора. Она не была в заточении. Не в том смысле, в котором была раньше. Но она всё равно была в плену. Она сжала кулаки и почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Боль была настоящей, реальной, и она помогала ей не провалиться обратно в ту тёмную бездну. Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, несколько часов. Может быть, целый день. В комнате было тихо, только треск камина нарушал тишину, и она поняла, что за окном уже вечер. Снег падал крупными хлопьями, и за окном было темно. Дверь открылась, но она не услышала шагов. Она услышала только тихий хлопок и увидела, как в комнате появился эльф. Он был маленьким, с большими глазами и ушами, похожими на листья. Он держал поднос с едой — хлеб, кусок сыра, тарелку с горячим супом, кувшин с водой. — Мисс приказали поесть, — сказал эльф тонким, дрожащим голосом, не глядя на неё. — Хозяин сказал, чтобы мисс поела. Он сказал, что мисс выглядит жалко. Гермиона смотрела на еду, и её желудок сжался от голода. Она не ела уже несколько дней — или недель, она не могла сказать точно. Её тело было слабым, руки дрожали, и она чувствовала, как её кости выпирают из-под кожи. Она была худа, как скелет, и её щёки впали, а под глазами залегли тёмные круги. — Мисс должна поесть, — повторил эльф, и в его голосе прозвучала тревога. — Хозяин сказал, что, если мисс не поест, он будет недоволен. Она хотела отказаться, хотела сказать, что не будет есть, но голос застревал в горле. Она была слишком слаба, чтобы спорить. Она взяла хлеб и откусила кусок. Он был пресным и сухим, но она заставила себя проглотить его. Она взяла ложку и начала есть суп. Он был тёплым и сытным, и каждый глоток возвращал ей силы. Эльф смотрел на неё с тревогой, но, когда она закончила есть, он взял поднос и исчез с мягким хлопком. Гермиона осталась одна. Она сидела на кровати и смотрела на дверь. И думала о том, что Драко назвал её жалкой. Она знала, что он прав. Она была слабой, измождённой, сломленной. Она потеряла слишком много сил, слишком много крови, слишком много надежды. Она опустила голову на колени и позволила себе заплакать — тихо, беззвучно, только слёзы текли по её щекам, падая на одеяло. Она плакала о Гарри и Роне, о родителях, о себе. Она плакала о том, что она была одна, что никто не придёт за ней, что она, возможно, никогда не выберется из этого места. Гермиона не знала, сколько времени прошло, когда она подняла голову и вытерла слёзы. Она была слаба, но она была жива. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон.

***

Во сне она была в другом месте. Она стояла в библиотеке штаба Ордена Феникса — старом, пыльном доме где-то на севере Англии, который они использовали как убежище. Вокруг неё были высокие книжные шкафы, заполненные книгами по тёмной магии и истории волшебного мира, которые она читала в свободное время. На столе лежала карта с отметками местоположения отрядов Пожирателей, и она стояла над ней, указывая на точку, где, по её расчётам, находился отряд Забини. — Здесь, — сказала она, и её голос звучал твёрдо и уверенно. — Отряд Забини находится здесь. Если мы нападём на них с востока, мы сможем отрезать им путь к отступлению. Я уже просчитала все возможные варианты. Если мы нанесём удар, когда они будут пересекать эту низину, мы сможем уничтожить их за десять минут. Она подняла глаза и посмотрела на Гарри и Рона, которые стояли напротив неё. Гарри был в своей мантии, его чёрные волосы торчали во все стороны, а в глазах горела привычная решимость. Рон стоял рядом с ним, его лицо было красным от холода и раздражения. — Это слишком рискованно, — сказал Гарри, и его голос был твёрдым, но в нём чувствовалась усталость. — Мы не знаем точно, где они. Это может быть ловушкой. — Это не ловушка, — возразила она, и голос её дрожал от раздражения. — Я проверяла информацию трижды. Они там. Я знаю это. — Ты не можешь знать это наверняка, — сказал Рон, и его голос был снисходительным, почти покровительственным. — Ты не была на поле боя. Ты не видела, как они двигаются. Ты не понимаешь, как работает война. Она замерла. Она смотрела на него, и в её глазах была боль, которую она не могла скрыть. — Я понимаю, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Я провела недели, изучая их тактику, их перемещения, их слабые места. Я знаю, что они там. И я знаю, что, если мы не нанесём удар сейчас, мы потеряем шанс. — Ты слишком много читаешь, Гермиона, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала усталость. — Ты думаешь, что книга может решить всё. Но это не так. На войне нужно действовать, а не думать. Она смотрела на них, и в её груди росло что-то тёмное и тяжёлое — чувство, которое она не могла назвать. Разочарование. Гнев. Одиночество. Она знала, что они не слушают её. Они никогда не слушали её. Они уважали её ум, но они не верили ей. Они не верили, что она может быть права, когда дело касалось войны. Она хотела сказать им что-то, что могло бы переубедить их, но слова застревали в горле. Она только смотрела на них, чувствуя, как её план умирает, как её надежды рушатся, как она остаётся одна в своей правоте. Она проснулась с криком на губах.

***

Прошло несколько часов. Или один день. Гермиона не могла сказать точно. Она сидела на кровати, глядя в окно, за которым расстилался тёмный, заснеженный сад. Деревья стояли голыми, их ветви были покрыты инеем, и снег падал крупными хлопьями, укрывая землю белым саваном. Она думала о своём сне. О том, как Гарри и Рон не слушали её. О том, как она чувствовала себя одинокой и беспомощной. О том, как она хотела помочь им, но они не давали ей этой возможности. Она закрыла глаза и позволила себе заплакать — тихо, беззвучно, только слёзы текли по её щекам, смешиваясь с холодом, который она чувствовала в груди. Но когда слёзы иссякли, она подняла голову и посмотрела на дверь. Она больше не могла сидеть в этой комнате, слушая тишину и смотря на снег за окном. Она должна была что-то сделать. Она должна была выйти, хотя бы на мгновение, хотя бы чтобы почувствовать себя живой. Она медленно поднялась с кровати, чувствуя, как её ноги дрожат от слабости. Она подошла к двери и открыла её. Коридор был пуст, и она шагнула в него, закрыв за собой дверь. Коридор был длинным и тёмным, стены были увешаны портретами, на которых были изображены суровые лица предков Малфоев. Они смотрели на неё с холодным высокомерием, и она чувствовала, как их взгляды пронзают её насквозь. Когда она проходила мимо одного из портретов, женщина в пышном платье с высоким воротником из белого кружева вдруг повернула голову и уставилась на неё. — Кто это? — спросила она резким, пронзительным голосом, обращаясь к соседнему портрету. — Грязнокровка? В Малфой-мэноре? — Неужели это та самая пленница, о которой говорит Лорд? — откликнулся пожилой маг с длинной седой бородой, его глаза сузились, и он презрительно скривил губы. — Она выглядит совсем убого. Как будто её уже пытали. Надеюсь, это так. — Чистокровный дом не должен терпеть таких созданий, — добавила другая женщина, её лицо было острым, а глаза холодными. — Немыслимо, чтобы грязнокровка дышала одним воздухом с нами. — Зачем её вообще привели сюда? — спросил третий, грузный мужчина с тяжёлой челюстью, его голос был низким и гулким, как из бочки. — Ей место в подземелье, а не в гостевых комнатах. Сколько ей ещё здесь оставаться? — Её привели по приказу Лорда, — ответил старый маг с бородой, понизив голос до заговорщического шёпота, но всё равно достаточно громко, чтобы Гермиона слышала. — Говорят, она нужна ему для какого-то ритуала. Но если бы спросили меня, я бы сказал, что её нужно убить и забыть. Гермиона сжала зубы и ускорила шаг, пытаясь не обращать внимания на их голоса. Она чувствовала, как их взгляды пронзают её насквозь, как их слова впиваются в её кожу, как ядовитые иглы. Она шла медленно, держась за стену, чтобы не упасть. Она не знала, куда она идёт — она просто шла, пытаясь понять, где она находится. Она прошла мимо нескольких дверей, но не останавливалась. Её шаги эхом отдавались в тишине, и она чувствовала, как холод пробирает ее до костей. В мэноре было тихо, почти мёртво, и она слышала только своё дыхание и стук сердца. Она свернула за угол и увидела лестницу, ведущую вниз. Она остановилась, глядя на тёмные ступени, и почувствовала, как страх сжимает её горло. Она не знала, куда ведёт эта лестница, но она знала, что не должна была идти туда. Но она пошла. Она спускалась медленно, держась за перила, чувствуя, как её ноги дрожат от слабости. Каждый шаг давался ей с трудом, но она продолжала идти, пытаясь понять, где она находится. Она дошла до нижнего этажа и увидела высокие двери, ведущие, вероятно, в Большой зал. Она остановилась, прислушиваясь к голосам, которые доносились из-за дверей. Она не узнала голоса — это был чей-то резкий, грубый голос, который разговаривал с кем-то. Она подошла ближе, пытаясь разобрать слова, но в этот момент дверь открылась, и она увидела его. Это был не Драко. Это был кто-то другой — высокий, широкоплечий мужчина с тёмными волосами и холодными глазами. Он был одет в чёрную мантию Пожирателя, и на его лице была маска, которую он снял, когда увидел её. На его лице появилась холодная, жестокая улыбка. — Ну-ну, — сказал он, и голос его был низким, угрожающим. — Похоже, грязнокровка решила прогуляться. Ты заблудилась, девочка? Гермиона отшатнулась, но он схватил её за запястье, сжав его так сильно, что она вскрикнула от боли. — Отпусти меня, — прошептала она, и голос её дрожал от страха. — Не так быстро, — сказал он. — Лорд не говорил, что нельзя развлекаться с тобой. Она пыталась вырваться, но он был слишком силён. Она чувствовала, как страх заливает её сердце, как она снова оказывается в том же положении, что и в подвале — беспомощная, слабая, беззащитная. Но в этот момент за спиной мужчины раздался голос — холодный, резкий, повелительный: — Отпусти её. Они оба обернулись. В дверях стоял Драко. Его лицо было пустым, но в глазах горело холодное раздражение. Он смотрел на мужчину с ледяным презрением. — Она нужна Лорду, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём звучала угроза. — Отпусти её, или я заставлю тебя. Мужчина замешкался, но отпустил её руку. Он отступил на шаг, и в его глазах мелькнула тень страха. — Прости, генерал, — сказал он, и в его голосе прозвучало смирение. — Я не знал. — Убирайся, — сказал Драко, и в его голосе не было эмоций. Мужчина исчез за дверью, оставляя их одних. Гермиона стояла перед Драко, дрожа от холода и страха. Она смотрела на него, и в её глазах была ненависть, но также и странное чувство, которое она не могла объяснить. Он спас её. Снова. — Ты глупая, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе звучало презрение. — Ты думаешь, что можешь бродить по мэнору, как гостья? Ты — пленница. И если ты не будешь сидеть в своей комнате, ты умрёшь. Не от моей руки, но от руки кого-то, кто не знает, что ты нужна Лорду. Она смотрела на него, и в её глазах была ненависть, которая была сильнее страха. — Ты спас меня, — сказала она, и голос её звучал хрипло. — Зачем? Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько же тепла, сколько в зимней стуже. — Ты нужна Лорду, — сказал он. — И, если ты умрёшь, я буду отвечать за это. Возвращайся в свою комнату. И не выходи, если не хочешь, чтобы тебя убили. Она смотрела на него, и в её глазах была ненависть, смешанная с чем-то, что она не могла понять. Она не знала, что было у него в голове. Но она знала, что он не хотел, чтобы она умирала. Не из сочувствия, а из гордости. Она развернулась и направилась обратно к лестнице, чувствуя, как его взгляд пронзает её насквозь. Но она не дошла до лестницы. Она наткнулась на неё. Она стояла в конце коридора — высокая, стройная девушка с длинными светлыми волосами и бледным, как фарфор, лицом. Её глаза были голубыми, холодными, и в них горела ненависть — чистая, прозрачная, как лёд. Она была одета в чёрное платье с кружевным воротником, и на её пальце блестело кольцо с изумрудом. Гермиона узнала её сразу. Астория Гринграсс. Астория была на два курса младше, но Гермиона помнила её по Хогвартсу — тихая, скромная девочка из чистокровной семьи, которая всегда держалась в тени старшей сестры, Дафны. Но теперь Астория не была тенью. Она стояла перед ней, и в её глазах была та же холодная, жестокая гордость, которую Гермиона видела у Беллатрисы. — Ты, — сказала Астория, и её голос был тихим, но в нём звучал яд. — Грязнокровка, которой позволили ходить по коридорам Малфой-мэнора, как будто ты здесь гостья. Драко слишком мягок с тобой. Если бы это зависело от меня, ты бы уже была мертва. Гермиона смотрела на неё, чувствуя, как страх смешивается с ненавистью, которая не давала ей отступить. Она была слаба, измождена, но она не могла позволить этой девушке унижать её. — Я не просила быть здесь, — сказала она, и голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Я не просила, чтобы меня привели в этот дом. И я не просила, чтобы твой драгоценный Драко спасал меня. Если тебе так хочется, чтобы я исчезла, скажи своему Лорду. Может быть, он послушает тебя. Астория усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Ты смеешь говорить со мной, грязнокровка? — сказала она, и её голос стал холоднее. — Ты — ничто. Ты — пленница. Ты должна ползать у моих ног и умолять о пощаде. Но ты стоишь и разговариваешь со мной, как будто ты мне ровня. — Я не твоя ровня, — ответила Гермиона, и в её голосе зазвучала сталь, которую она сама не ожидала услышать. — Я лучше тебя. Я не убивала людей, не пытала пленников, не пресмыкалась перед тираном. Я сражалась за то, во что верю. А ты просто стоишь здесь и ненавидишь меня за то, что я дышу. Астория шагнула вперёд, и её лицо исказила гримаса гнева. — Ты не смеешь говорить мне о ненависти, — сказала она, и её голос дрожал от злости. — Ты понятия не имеешь, что такое настоящая ненависть. Ты не знаешь, что значит жить в мире, где твоя семья — твой единственный щит. Ты не знаешь, что значит быть чистокровной в этом мире. — Я знаю, что значит быть человеком, — ответила Гермиона, и её голос был твёрдым, хотя внутри она дрожала. — Я знаю, что значит бороться за то, во что веришь. А ты? Ты просто ненавидишь меня за то, что я не такая, как ты. Астория сжала зубы, и в её глазах вспыхнула ненависть, которая была сильнее боли. — Ты не понимаешь, — сказала она, и в её голосе прозвучала горечь, которую она не могла скрыть. — Ты не понимаешь, что значит быть в тени. Не понимаешь, что значит бороться за то, чтобы тебя заметили, чтобы тебя уважали, чтобы тебя любили. — Я знаю, что значит быть в тени, — сказала Гермиона, и её голос стал тише. — Я знаю, что значит быть невидимой. Но я не сдалась. И ты не должна сдаваться. Астория смотрела на неё, и в её глазах была ненависть, смешанная с чем-то другим — удивлением, может быть, или болью. — Ты глупая, грязнокровка, — сказала она, но в её голосе не было прежней злости. — Ты думаешь, что можешь говорить мне такие вещи. Ты думаешь, что ты лучше меня. Но ты здесь, в этом доме, в этом мире, и ты никогда не выберешься отсюда. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Я знаю, что я здесь. Но это не значит, что я сдамся. Астория смотрела на неё несколько мгновений, и в её глазах мелькнула тень чего-то, что Гермиона не могла прочитать. Она ничего не сказала. Она просто развернулась и ушла, оставляя Гермиону одну в пустом коридоре. Гермиона стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, как её сердце бьётся быстро, как у загнанной птицы. Она не знала, что произошло, но она знала, что теперь у неё был ещё один враг. Она медленно побрела обратно к лестнице, чувствуя, как её ноги подкашиваются от слабости. Она поднялась наверх и дошла до своей комнаты. Она закрыла за собой дверь, села на кровать и позволила себе упасть на подушки.