Моя Марго

Следующие два часа Рита изведала всевозможные внутряки великого и могучего плацкарта, разве что интервью у проводниц не начала брать со скуки. Она уже дважды прогулялась от одного конца вагона до другого; проведала туалеты с классическими поездными унитазами-убийцами, на которые нужно было вставать ногами; десять минут соображала, как включить воду в умывальнике, в процессе чуть не задохнувшись от запаха и параллельно справляясь с головокружением от трясучки и громыхающими звуками из маленького окошка. Чтобы немного приободрить себя после неприятной процедуры, она вспомнила о Сереже, забившемся на верхней полке с книгой и подтаявшими пончиками, сделанные Олегом на прощание — мол, берите и валите, хоть отдохну от вас. Мысли Сереже ее забавляли: он, наверное, под страхом смерти сюда не войдет, терпеть будет до самого приезда… только как это возможно, если приезжают они рано утром? Вернувшись к их импровизированному купе, Рита нырнула под одеяло и переодела под ним брюки, натянув шорты и, наконец, вздохнув с облегчением. Так можно было и за человека зайти, а не за смерть на ножках. На нее и так из-за волос и цвета кожи пялились, а джинсы с тонкими колготками под ними уже образ не дополняли, а делали его совершенно чудовищным. Сережа на нее даже не смотрел. Вот и хорошо. Ей нравилось находится в атмосфере ненавязчивой шумихи, в отличие от него. Отовсюду, действительно, доносились то крики, то преувеличенно громкие обсуждения «вооотакой рыбехи», сватов и прорезавшихся зубов, но была в этом своеобразная романтика: слышать тревоги и радости людей, которых больше никогда не увидишь. Мимолетно взаимодействовать с теми, кого ты совсем не знаешь и не узнаешь никогда. Рита даже успела подержать в руках пупса, пока проходилась между полок. Ее выловила очень замученная женщина в заляпанных грязными пальцами очках. В одной руке она держала за капюшон гиперактивного пацана с диким взглядом племенного индейца, в другой — младенца, перекачивавшего к Рите на руки после просящего взгляда женщины и ее очень честного «Хочу поесть, не посидишь с ней, а? Кого-то другого и просить страшно». Рита, отведя взгляд, — она мучительно стеснялась перед незнакомцами, хотя всегда тайно желала быть своей в доску в любой компании — закивала и теперь сидела в компании тети Люды, шестилетки Степана и смурного подростка Антона, который на Риту даже головы не поднял. — А ведь мог и помочь сам, а не заставлять меня просить помощи! — замахивалась на нее салфетками тетя, но тот даже не отрывал взгляда от экрана. Ну прям вылитый Сережа в серверной. — Да отстань, а. Она у меня всегда на руках плачет. — А, может, не надо ее так сжимать? Смотри, как у Риточки спокойно сидит, щас прямо и уснет. — Может и уснет, если орать перестанешь. Этого придурка тоже касается, — он указал на младшего брата. Тот, подтверждая нелестные слова Антона о себе, открыл рот и издал такой режущий уши пронзительный звук, что хотелось кинуться под полку. — Мааамааа, скажии емууу! — Да уж закрой рот, действительно! У тебя сестра засыпает, блаженный! Рита только улыбалась украдкой, радуясь, что ее не видит Сережа. Он бы точно фыркнул и прокомментировал ситуацию как-то иронично, портя все настроение. Он эти ее маленькие радости не разделял, даже не пытался. Она бы провалилась сквозь землю, если бы он прошел и увидел ее здесь. Она привалилась спиной к полоске кожи и прикрыла глаза. Наконец женщина заняла мальчика телефоном и шумно приземлилась рядом с Ритой, разворачивая целлофановые и пластиковые пакеты, из которых доносились умопомрачительные запахи. — Мы прям уж классические пассажиры, да? Был бы мой муж, дед этих пострелят, так притащил бы еще сушеную рыбу в газете. Так не просто газете на износ, а новый выпуск со спортивной сводкой, которую еще прочесть можно! Рита улыбнулась, не решившись смеяться, чтобы не разбудить мирно посапывающего ребенка. — Это он так место экономит. Как будто никому не нужная рыбеха меньше места занимает, чем газеты, которые повыкидывать можно. — Так рыбу же тоже можно, — осторожно предложила Рита. — Да ты что? — женщина в ужасе посмотрела на нее, пережевывая картошку. — Еду выбрасывать? Антон оторвался от телефона и насмешливо глянул на Риту, чуть не фыркнул. В его взгляде так и читалось: «Дура, что ли, говорить такое? С золотой ложкой во рту родилась?» Рита вспыхнула и тотчас же перевела взгляд на пол. — Ну, а сколько ты краски на волосы перевела, чтобы такого света добиться? — чтобы подсмять неловкость, спросила женщина. — Мой вон тоже хочет краситься, но я ему не даю. Много хочет! — Это не краска, — смущенно проговорила Рита. — Это натуральный цвет. Я альбиноска. Тишина. Нависающая, шершавая такая. Напитанная непониманием и недоверием. Она пустилась в объяснения, только чтобы быстрее закончилась эта мучительная минута. — Ээээ, ну… из-за генетического сбоя у меня отсутствует меланин в коже, волосах и глазах. Поэтому я такая, — она сглотнула, — бесцветная. Волосы лучше не красить, это будет слишком агрессивно для кожи головы, она очень тонкая и чувствительная… ну и с глазами вечные проблемы. Я в линзах, а без них вижу плохо. — Аааа. А я-то думаю, чей-то у тебя бровей-то нет совсем. Может, грю себе, на солнце выгорели! А тут вот оно как. — Сколько пальцев? — нахально улыбнулся Антон, выставляя пятерню и смотря на Риту в упор. Она нахмурилась, но не нашлась, что ответить. — Я пойду, наверное, — зачастила Рита, вставая с младенцем и осторожно передавая его женщине. — Эээ… Сережа… Сережа хватится, что меня нет. — Ужас, ужас, какой же стыд, откуда им знать, кого она называет этим именем, это же не знакомые ей люди, подумают теперь, что она ненормальная! — До свидания, очень… ваша внучка — очень милая девочка. Рита позорно капитулировала, кляня себя и щипля за руки. Дура, дура… нормально же, вроде, сидели… Женщина кричала ей что-то вслед и ругалась на грубого сына, но у Риты не было сил вернуться, хотя она видела, что тетя Люда не доела, и могла бы дотерпеть, несмотря на свои заскоки. Она не заметила, как добрела до купейного коридора и уткнулась лбом в стекло, переводя дыхание. Перед глазами степенно проносилась лесополоса и телеграфные столбы, взявшиеся за руки длинными ладонями-проводами. Она представила, что бегает по ним, как Соник или Флэш, преодолевая препятствия в виде пролетающих ворон. Подпрыгивает по прогибающимся под ее весом проводам, крутит сальто, повисает на них головой вниз, цепляясь коленями, и не заканчивает движение ни на секунду. От чего-то вечно убегает, только непонятно, какова будет остановка — и будет ли вообще. Между ног, ладонью выше от колена, потеплело. Рите даже понравилось это ощущение, пока оно не стало слишком явным. Она потрогала внутреннюю часть голени, не отводя глаз от зелени за окном, поднесла руку к носу — и обомлела. Много чего хотелось сказать. «Твою мать», «Что это, нахрен, такое», «Кто это сделал», но она, напротив, молчала, и оглядывалась, как контуженная, ничего не слыша и не видя перед собой. Ее пробило, как от резко подскочившего давления, голова закружилась и мгновенно перестала. На руке была кровь. Она подалась то в одну сторону, то в другую, лихорадочно соображая, куда бежать, как координировать действия. Стройный список из пунктов в голове не складывался, хоть убей. Разве что такой: 1. Заплакать 2. Биться головой о дверцы 3. Вопрошать, почему это произошло именно с ней именно сейчас Но ничего из этого она не сделала. Или просто не успела сделать, потому что дверца, об которую Рита планировала биться, с шумом отодвинулась, и в проеме она увидела человека. Девочку. Примерно ее возраста. Маленькую, но крепкую. С большущими и страшными глазами-пуговками. С короткими волосами, заправленными за уши. — Привет, — сказала девочка словно по инерции, наверное, тоже растерявшись. Рита так и не смогла разлепить слипшиеся губы. — Что-то случилось? — не унималась глазастая, и перед тем, как прикрыть дверцу, сунулась обратно в купе и сказала что-то сидящему там человеку. Рита не расслышала, только сообразила, что стоит, скрючившись и прижимая расставленные пальцы обеих рук к ногам. Одна тонкая струйка стекла вдоль голени и добралась до икры, доведя Риту до почти невменяемого состояния. Она сползла по стенке, дрожа и всхлипывая. Казалось, качка и тряска только усиливалась, звуки — наливались, как яблоки. Перед ней присели. Просканировали глазами-локаторами, даже хотели дотронуться, но потом передумали. Та девочка, конечно. Глазастая. — Не показалось, значит. Я так и думала. Жди здесь. Куда она могла деться? Рита только и могла, что смотреть ей вслед, боясь проверять пространство под ногами на предмет кровавых луж. Что если она залила собой весь вагон и даже не заметила? Что если на простынях тети Люды она оставила огромное пятно?.. Рита зажмурилась и протяжно застонала. Глазастая вышла с рюкзаком через плечо. — Там аптечка. Идем. И подала ей руку. Рита смешалась, чуть не задохнулась и замотала головой из-за всех сил. Глазастая сначала не поняла: — Чего? А, — она осеклась. — Да, прости. Значит, без руки встанешь. Скорее, пока туалет не заняли. Рита только всхлипнула. — Ну, ты не умираешь, если что… — решила подбодрить ее глазастая, правда, не очень умело, — бывает такое. У меня, ну. Еще полгода назад. И ничего, живая. Папа говорил, там один-два дня на таблетках пережить — и нормально. Живот болит? — Нет, — всхлипнула Рита. Голос был ломким, как пожухлый лист. — Не болит. К-кровь, кровь везде! Глазастая посмотрела по сторонам, даже, зачем-то, на потолок. — Что, прям везде? Даже на стенах? На мне, на проводницах и на бухариках из плацкарта тоже? Рита фыркнула, поведя носом в сторону: — Ну и гадость… Вообще-то, я оттуда. Бухариков н-нет. Может, только один или два… — Круто, — оценила она. — Папа сказал, что наехался там уже, когда служил. «Папа то, папа се…» У Риты сложилось мнение, что в обществе их сверстников вообще упоминать, что у тебя есть родители — стыдоба, а уж так явно прислушиваться к ним… Еще и говорить об этом как ни в чем не бывало. Как будто так и нужно. Но она ее хорошо отвлекла. Правда, до сих пор тряслись руки, которые она еле отлепила от кожи. На ноги не смотрела — не хотела видеть размазанную кровь. Осторожно поднялась. Глазастая взяла ее за локоть и быстро повела в хвост поезда. *** Сережа уже спал, когда Рита, пошатываясь, добрела обратно до их кроватей. Видно было, что уснул он случайно, по лежащей на груди книге и свалявшемуся одеялу в ногах. Хоть бы футболку переодел… Перестук колес по стыку рельсов казался ей теперь слегка тревожным, как будто недавно кто-то сверху определил ее судьбу и раскатисто хохотал, дивясь, как хорошо придумал. Было что-то совершенно фатальное в монотонном «чучух-чучух», что оседало у Риты в горле и не давало опомниться. — Сереж, — шепнула он, касаясь его ладони, свисающей с полки. — Серееж! Проснись. Позвякивали гранеными стаканами, захваченными металлическими подстаканниками. До сих пор шуршали пакетами с едой. Но, в основном, молчали. Рите казалось, что в вагоне она совсем одна. Сережа раскрыл глаза резко, даже сонно не проморгался. Это был готовый ко всему взгляд, прямой и тяжелый. Они проехали фонарь, осветивший Сережино лицо, и глаза блеснули желтым. Рита испуганно отшатнулась, хватаясь за столик для равновесия, и часто задышала, как после пробежки. Сережа, придя в себя, стащил с груди книгу и захлопнул ее. — Маргош? Меня убаюкала эта тряска. Хочешь, влезай. Он. Это был ее Сережа, просто так свет упал, и ей показалось. Очевидно же, что она перенервничала. — Ну? — его голос был еще сиплым ото сна. — Вползай давай. Он подвинулся ближе к перегородке и помог Рите взобраться. Ноги не слушались, царапали друг друга ногтями, да и неприятно было наступать на холодную лестницу босыми ступнями, так что Сереже пришлось втаскивать ее, ухватив под руки. Рита сразу же вцепилась в него, облепила конечностями. Закрыла глаза. Не хотелось думать и говорить. Не хотелось ничего. Только, пожалуй, оставаться здесь, и чтобы Сережа не исчез никуда и тоже не произносил ни слова, молча обнимая ее и поглаживая по спине. Ну, можно было еще, конечно, приговаривать, что она — его птенец, милый друг и наиприятнейший из возможных сосед по плацкарту, и со всем перечисленным Сережа справлялся потрясающе. Про кровь она решила не рассказывать. Про Майку — тоже.