Между скоростью и тобой

Утро начинается с сообщения от Ландо. Айла ещё не открыла глаза, а телефон уже вибрирует на тумбочке, как будто ему не терпится сообщить ей что-то важное. Она тянется к нему, щурится от света, который пробивается сквозь шторы, и читает: «Доброе утро! Я сегодня решил стать ПРОФЕССИОНАЛЬНЫМ художником. Уже купил берет. И усы. Ну, усы пока нарисовал. Как думаешь, идёт?» К сообщению приложено фото — он сидит перед зеркалом, на голове что-то, отдалённо напоминающее берет, а над губой чёрным маркером нарисованы тонкие усики. Он смотрит в камеру с серьёзным лицом, но глаза смеются, и вся поза выдаёт человека, который сам себе кажется невероятно смешным. Айла фыркает и не может сдержать улыбку. Она пишет в ответ: «Усы тебе идут. Берет — сомнительно. Ты похож на фокусника, который забыл, как делать трюки». Ответ приходит мгновенно: «Оскорбительно, но справедливо. Теперь я как настоящий французский импрессионист. Только без таланта. И без французского». Она смеётся, чувствуя, как внутри просыпается лёгкость. Вчерашний вечер с Оскаром всё ещё висит в голове тяжёлым осадком, но сообщения Ландо сбивают эту тяжесть, не давая ей полностью осесть. «Я подумаю над твоим предложением, — пишет она. — А пока хватит и простого кофе. И без берета». «А если я приду без берета, ты возьмёшь меня в ученики? — он явно не собирается сдаваться. — Я уже купил новый блокнот, выглядит солидно». «Ладно, через час у той же кофейни, — отвечает она. — Но берет оставь дома». «Договорились! Но я всё равно его надену, когда ты отвернёшься». Она закатывает глаза, но улыбается и начинает собираться. Она даже не задумывается о том, что она наденет — просто выбирает джинсы и свитер, и чувствует, что это правильно. Она не собирается нравиться кому-то. Она просто идёт на встречу с человеком, с которым ей смешно. Когда она подходит к кофейне, она видит его сразу. Ландо сидит за столиком, но не просто сидит — он разложил перед собой свой новый набор акварелей, кисти и лист бумаги. На голове у него действительно берет — чёрный, слегка сдвинутый набок, как у героя старого французского фильма. Рядом стоит чашка с кофе и бумажная салфетка, на которой он что-то пытается нарисовать. Судя по всему, безуспешно. Он поднимает голову, когда она подходит, и его лицо расплывается в улыбке, как будто он увидел старого друга, которого не встречал сто лет. — Айла! — он встаёт и делает приглашающий жест рукой к стулу. — Садись. Я уже начал творческий процесс. Первый шедевр почти готов. Она садится, смотрит на его художества на салфетке и не выдерживает. — Это что? — она указывает пальцем на пятно, которое выглядит как размазанная клякса. — Это я, — говорит он с гордостью. — Автопортрет. Я изобразил себя в момент вдохновения. Видишь, здесь есть свет, здесь есть тени, здесь есть я, который смотрит в небо и думает о вечном. — Ты выглядишь как раздавленный помидор, — она не может сдерживаться. — Или как кетчуп. Который уронили на пол. — Оскорбительно, — он прижимает руку к груди, изображая глубокую душевную боль, но глаза смеются. — Я вкладывал душу. Это мой внутренний мир, и он прекрасен, даже если ты не готова его понять. — Твой внутренний мир похож на кетчуп с горчицей, — она не может остановиться. — Это не искусство, это последствия плохого обеда. — Значит, я страстный! — он поднимает указательный палец вверх, как учитель, который объясняет очевидную истину. — Художники должны быть страстными. Я читал в интернете. Страстные художники рисуют так, что у зрителей перехватывает дыхание. У тебя перехватило? — У меня перехватило от смеха, — она вытирает глаза. — Это считается? — Считается, — он кивает с довольным видом. — Искусство должно вызывать эмоции. Я вызвал. Она смеётся, и смех выходит из неё легко, свободно, без оглядки на то, кто что подумает. Она даже не пытается сдерживаться, и это чувство — когда можно смеяться над глупостями — кажется ей почти забытым. — А теперь серьёзно, — он наклоняется к ней, понижая голос, но его глаза всё ещё блестят. — Я пригласил тебя не просто так. У меня есть идея. Грандиозная. — Какая? — Мы сегодня будем рисовать город. С натуры, — он делает театральную паузу. — Без интернета. Только мы, краски и великий дух Лондона. Я взял у друга складной стульчик, — он кивает в сторону рюкзака, откуда торчит ножка, — и у меня есть второй берет, — он достаёт из рюкзака ещё один берет, уже синий. — Для тебя. Она смотрит на берет, потом на него, и чувствует, как внутри разливается что-то тёплое. Он реально принёс ей берет. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — он протягивает ей берет с самым серьёзным лицом, которое только может изобразить. — Мы будем как настоящие парижские художники. Только в Лондоне. И без усов. Хотя, если хочешь, я могу нарисовать тебе усы маркером. Я принёс с собой. — Давай без усов, — она берёт берет и, не раздумывая, надевает его. Он чуть съезжает на лоб, ей приходится поправить его, и это выглядит смешно, но ей всё равно. Она чувствует себя немного нелепой, но это приятное чувство. — Идёт, — он оглядывает её с видом знатока. — Ты выглядишь как настоящая художница. Теперь нам нужны мольберты, которые мы не взяли, и вдохновение, которое у нас есть. Всё при нас. Он вскакивает, хватает рюкзак и начинает собирать свои вещи. Кисти падают на стол, он пытается поймать их, роняет ластик и едва не опрокидывает кофе, но в итоге всё оказывается в рюкзаке. Айла смотрит на него и не может перестать улыбаться. — Ну что, идём? — он уже почти бежит, не дожидаясь её ответа. Они идут через город, и Ландо всю дорогу болтает без остановки. Он рассказывает, что купил новый вид акварельной бумаги, потому что продавец сказал, что она лучше держит цвет и не размокает от дождя. Он рассказывает, что вчера смотрел видео о том, как правильно смешивать синий и жёлтый, и теперь чувствует себя почти профессионалом. Он рассказывает, что его кошка, когда он попытался нарисовать её портрет, убежала и залезла на шкаф, и он понял, что сначала нужно натренироваться на неподвижных объектах. — Я думал нарисовать мусорный бак, — говорит он, когда они проходят мимо одного из них. — Он стоит на месте, никуда не убегает, у него нет настроения. Идеальная модель. — Но ты выбрал мост, — говорит она. — Мост лучше, — он машет рукой. — У моста есть характер. Он стоит на реке, соединяет два берега, его видят тысячи людей. Он как художник. Только неподвижный. — Ты сравнил себя с мостом, — она поднимает бровь. — Мы оба держимся на плаву и соединяем людей, — он кивает с серьёзным видом. — Только я делаю это с помощью кофе и дурацких шуток, а мост — с помощью архитектуры. У каждого свой подход. Она смеётся, и прохожие оборачиваются на них. Ей всё равно. Она просто идёт, слушает его и чувствует, что это правильно. Они выходят к набережной. Здесь тихо, только чайки кричат где-то вдалеке, да редкие прохожие гуляют по мосту. Вода переливается на солнце, и этот свет делает всё вокруг каким-то мягким. Ландо останавливается, оглядывается и одобрительно кивает. — Идеально, — говорит он. — Это место создано для искусства. Или для того, чтобы его испортить. Он вытаскивает складные стульчики и ставит их на набережной. Один для себя, второй для неё. Раскладывает свой планшет, открывает коробку с красками и с важным видом начинает готовиться к процессу. — Я буду рисовать этот мост, — объявляет он, указывая пальцем в сторону воды. — А ты рисуй всё, что хочешь. Ты здесь главный эксперт, я — только ученик. Она садится на стульчик рядом с ним, открывает альбом. Она не думает о том, что это неправильно. Она не думает о том, что Оскар может узнать или что кто-то увидит их вместе. Она просто смотрит на реку, на мост, на воду, которая переливается на солнце, и начинает рисовать. Они сидят в тишине, но она не давит. Она наполнена. Есть только звук её карандаша, его неуверенных попыток смешать краски и птицы, которые пролетают над головой. Проходит десять минут. Ландо вздыхает. — У меня получается дерево, — говорит он с грустью в голосе. — Я хотел нарисовать мост, но получилось дерево. Или, может быть, шкаф. Я не уверен. Она смотрит на его лист и видит коричневые разводы, которые отдалённо напоминают что-то прямоугольное. — Это скорее гриб, — говорит она, не сдерживая улыбки. — Гриб, который похож на шкаф, — парирует он. — Это сюрреализм. Сюрреалисты всегда говорили, что их работы нужно объяснять. Я объясню: это шкаф, который вырос в лесу и теперь мечтает стать мостом. Это глубокая метафора. — Ты придумал это только что, — она не верит ему ни на секунду. — Я придумал это три секунды назад, — признаётся он с гордостью. — Но это не делает её менее глубокой. Она смеётся, и он присоединяется к ней. Его смех заразительный, и она чувствует, как улетучиваются все мысли, которые давили последние дни. — А ты покажи, что у тебя, — говорит он, заглядывая в её альбом. — Я хочу увидеть настоящий талант. Она поворачивает альбом к нему. У неё уже прорисованы линии моста, лёгкие тени воды, очертания облаков. Он смотрит на её рисунок и молчит несколько секунд. — Красиво, — говорит он тихо. — Ты передала настроение. Я не умею так. — Ты передаёшь настроение по-другому, — говорит она. — Как? — Ты заставляешь людей смеяться. Это тоже талант. Он задумывается, потом улыбается. — Наверное, я просто не умею сидеть на месте, — говорит он. — Поэтому вместо того, чтобы рисовать, я болтаю. Это моя защита от искусства. — Искусство не требует защиты, — говорит она. — Просто попробуй ещё раз. Он берёт новую кисть, смешивает краски и снова пробует. На этот раз получается что-то вроде моста. Кривого, нелепого, но узнаваемого. — Смотри! — он поднимает лист, как трофей. — У меня мост! Правда, он падает в воду, но это художественный приём. Я изобразил его в движении. — Ты нарисовал его падающим, — она смеётся. — Это референс к тому, что всё в этом мире нестабильно, — говорит он с самым серьёзным лицом. — Даже мосты. Особенно мосты. Она не может сдержать смех, и он начинает смеяться вместе с ней. Они сидят на набережной, два человека, один из которых не умеет рисовать, а второй просто рад, что может смеяться без оглядки. Они сидят так до вечера. Ландо успевает нарисовать ещё несколько "шедевров" — одно так вообще похоже на летающую корову, хотя он уверяет, что это облако. К концу дня он весь испачкан краской, его берет съехал набок, но он выглядит счастливым. Когда солнце начинает садиться, Ландо закрывает свои акварели и поворачивается к ней. Его лицо становится чуть мягче. — Спасибо за день, — говорит он, и его голос становится тише. — Мне правда было хорошо. Даже лучше, чем хорошо. Я не помню, когда последний раз так просто сидел и ничего не делал. Она смотрит на него и чувствует, как внутри неё разливается благодарность. — Мне тоже, — говорит она. — Очень. Ты… ты не представляешь, как это для меня важно. — Представляю, — говорит он. — И поэтому я рад, что мы это сделали. Он смотрит на неё, и в его взгляде нет никаких ожиданий — только признательность. — Завтра гонка, — напоминает он. — Ты будешь смотреть? — Наверное, — говорит она. — Если вы с Оскаром не разобьётесь. — Мы не разобьёмся, — он усмехается. — Я буду аккуратен. Обещаю. Они собирают вещи, и он провожает её до метро. У входа он останавливается. — Ты ещё здесь? — спрашивает он. — Да, — говорит она. — Пока здесь. — Это хорошо, — говорит он. — Спокойной ночи, Айла. — Спокойной ночи, Ландо. Она спускается в метро и чувствует, что этот день останется с ней надолго. Вечером она возвращается в квартиру. Альбом лежит в сумке, берет она так и не сняла. Она подходит к зеркалу, смотрит на себя — лёгкая улыбка на лице, слегка растрёпанные волосы, берет на голове. Она выглядит счастливой. Она снимает берет, кладёт его на стол и смотрит на него. Он черный. Тёплый. Немного смешной. Она достаёт телефон и пишет Ландо: «Спасибо за берет. И за день. Я смотрела на облака, и одно из них действительно напоминало корову». Он отвечает через минуту: «Я же говорил! Я художник. Я вижу то, что скрыто от других. Спокойной ночи, Айла. Завтра будет новый день и, возможно, новая картина». Она закрывает телефон, садится на диван и смотрит на берет. Сегодня не нужно думать о завтра. Сегодня всё было хорошо.