Из ада в свет

Лето сменилось осенью, а осень — очередной зимой, и жизнь на ферме Кентов продолжала течь своим спокойным, размеренным чередом, лишь изредка потревоженная то весенними бурями, то мелкими бытовыми хлопотами, свойственными любой обычной семье. Джейсону исполнилось девять, он перешёл в четвёртый класс, и, глядя на него теперь — крепкого, загорелого, уверенного в себе мальчишку с ясным, открытым взглядом, — было почти невозможно поверить, что когда-то этот же самый ребёнок вздрагивал при звуке упавшей ложки. Почти невозможно. Потому что кое-что из готэмского прошлого всё же осталось при нём — не как травма, а как некий внутренний стержень, обострённое, почти инстинктивное чувство справедливости, которое иногда толкало его на поступки, весьма далёкие от того послушного, аккуратного поведения, каким гордятся обычно учителя. Звонок из школы Смолвиля раздался в четверг, около двух часов дня, прямо посреди урока с очередной группой соседских детей. Я как раз объясняла им принцип деления в столбик, когда Марта, снявшая трубку на кухне, вдруг заглянула в гостиную с непривычно встревоженным лицом. — Миа, это школа. Тебя просят приехать. Что-то с Джейсоном. Сердце тревожно ёкнуло — привычный, застарелый рефлекс, который, казалось бы, давно должен был притупиться за эти спокойные годы, но так и норовил вспыхнуть при малейшем поводе. Я быстро извинилась перед учениками, попросила Марту присмотреть за ними ещё полчаса и, не тратя времени на объяснения, села в машину. В кабинете директора школы меня встретила картина, которая одновременно и напугала, и — чего греха таить — вызвала где-то на самом дне груди тщательно скрываемую, совершенно неуместную гордость. Джейсон сидел на стуле у стены, скрестив руки на груди с видом человека, абсолютно уверенного в своей правоте, несмотря на разбитую губу и наливающийся под левым глазом синяк. Напротив него, на соседнем стуле, восседал крупный, полноватый мальчик по имени Тодд Уилкинс — сын одного из местных землевладельцев, известный в узких школьных кругах своей привычкой задирать тех, кто был мельче или тише его. У Тодда, надо признать, дела обстояли куда хуже: разбитый нос всё ещё покрывала засохшая кровь, а один глаз уже начал заметно заплывать. — Миссис… мисс Лейн, — директор, немолодая женщина по фамилии Хартман, устало потёрла переносицу, явно не в первый раз за день сталкиваясь с подобными разбирательствами. — Боюсь, у нас произошла драка на перемене. — Что случилось? — я села рядом с Джейсоном, положив руку ему на плечо, но глаза мои были устремлены прямо на директрису. — Ваш брат, по словам нескольких свидетелей, ударил Тодда первым, — начала было директриса, но Джейсон тут же вскинулся, не в силах смолчать. — Он обзывал Бекки Симмонс! — горячо перебил он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая мне ярость — не слепая, животная злость, а холодная, направленная убеждённость человека, твёрдо знающего, что он поступил правильно. — Обзывал её из-за того, что у неё поношенная одежда, говорил, что её семья слишком бедна, чтобы учиться в нормальной школе, и что она должна «идти назад в свою лачугу». Он говорил это ей прямо в лицо, а она плакала! Директриса вздохнула, явно уже слышавшая часть этой истории от других учеников. — Это, к сожалению, отчасти правда, мисс Лейн. У нас есть свидетели, подтверждающие, что Тодд действительно оскорблял Ребекку Симмонс перед всем классом. Но это не оправдывает физическое насилие. Ваш брат мог обратиться к учителю. — Я обращался! — Джейсон снова вспыхнул, на этот раз с явной обидой в голосе. — Я сказал мисс Ричардс ещё на прошлой неделе, что Тодд постоянно её дразнит! Она сказала, что «поговорит с ним», и ничего не изменилось! Сегодня он довёл Бекки до слёз перед всем классом, а мисс Ричардс в этот момент была в учительской! Я почувствовала, как во мне поднимается странное, двойственное чувство. С одной стороны — искреннее беспокойство матери, вынужденной разбираться со школьной дракой своего подопечного. С другой — тщательно скрываемое, но абсолютно неистребимое узнавание собственного отражения в этой яростной, непримиримой готовности встать на защиту слабого, чего бы это ни стоило. Он весь в меня, — с горькой иронией подумала я. — Или, быть может, просто в того человека, каким должен был вырасти при других обстоятельствах. Директриса Хартман, выслушав обе стороны и учтя показания нескольких независимых свидетелей, в итоге ограничилась двухдневным отстранением для обоих мальчиков — Тодда за систематическую травлю, а Джейсона за физическое насилие, — но особо отметила, что намерение моего брата было продиктовано защитой одноклассницы, а не банальной агрессией. По дороге домой Джейсон сидел на переднем сиденье, всё ещё насупленный, всё ещё явно ожидающий от меня выговора. — Ты злишься? — наконец не выдержал он, когда молчание в машине затянулось слишком надолго. Я не ответила сразу — обдумывала, как лучше сформулировать то, что действительно чувствовала. — Я не злюсь за то, что ты защитил Бекки, Джей-Джей, — сказала я наконец. — То, что ты не смог остаться в стороне, видя, как обижают слабого — это то, чем я на самом деле в тебе горжусь. По-настоящему горжусь. Он удивлённо повернул ко мне разбитое, но заметно повеселевшее лицо. — Правда? — Правда, — кивнула я, останавливая машину у ворот фермы. — Но я всё же злюсь на кое-что другое. Помнишь, я просила тебя пробовать решить дело словами, прежде чем пускать в ход кулаки? Джейсон помрачнел, опустив глаза. — Я пробовал. Мисс Ричардс не помогла. — Тогда нужно было идти выше, — мягко, но настойчиво продолжила я. — К директору. Ко мне. Я всегда, всегда готова тебя выслушать и помочь, если взрослые не справляются со своей работой. Кулаки — это последнее средство, Джейсон, а не первое. Ты умный мальчик, ты знаешь: сила решает проблему только на сегодня. А правильные слова, сказанные нужным людям, могут решить её насовсем. Он долго молчал, обдумывая мои слова с той характерной, недетской серьёзностью, что иногда до сих пор поражала меня в нём. — А если бы я пошёл к тебе, а не ударил его сразу… Бекки бы всё равно плакала сегодня, — тихо сказал он наконец. Тут я не нашла, что ответить с ходу — в чём-то он, безусловно, был прав, и отрицать эту правоту означало бы солгать ему. Вечером того же дня, когда за ужином Джонатан узнал всю историю целиком, он неожиданно отложил вилку и заговорил с той неторопливой, взвешенной обстоятельностью, которая всегда выдавала в нём человека, прожившего долгую, непростую жизнь на этой земле. — Знаешь, сынок, — обратился он к Джейсону, — когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе, у нас в школе тоже был один задира. Обижал тех, кто помладше или послабее. Я тогда решил ту же дилемму, что стоит перед тобой сейчас, — только выбрал другой путь. Я не бил его. Вместо этого я, вместе с парой друзей, стал каждый день, при каждом удобном случае, называть вслух то, что он делал. Прямо перед всем классом. «Ты снова отобрал у Билли обед? Как тебе не стыдно, Гарольд». Громко, при всех, снова и снова. Дошло до того, что взрослые и другие ребята сами начали смотреть на него так, что ему стало попросту стыдно продолжать. — И это сработало? — с явным недоверием спросил Джейсон. — Сработало, — Джонатан кивнул с лёгкой, ностальгической улыбкой. — Не сразу, не за один день. Но со временем — да. Иногда самое сильное оружие против труса — это не кулак, а свет, направленный прямо на его подлость. Трусы, как правило, боятся именно того, чтобы их подлость увидели все. Джейсон задумчиво поковырял вилкой в тарелке, явно осмысливая услышанное. — А если бы это не сработало? Если бы он продолжал? — Тогда, возможно, пришло бы время для кулаков, — Джонатан пожал плечами с обезоруживающей прямотой. — Иногда так бывает, и в этом нет ничего постыдного — защищать слабого с помощью силы, если слова исчерпали себя. Но всегда, всегда начинай со слов, сынок. Кулаки должны быть последней дверью, а не первой. Кларк, сидевший напротив, до этого молча слушавший разговор, вдруг тихо добавил, глядя прямо на Джейсона с необычной серьёзностью: — Знаешь, что самое сложное, Джейс? Не ударить того, кто этого заслуживает. Любой дурак может врезать обидчику — для этого не нужно ни ума, ни особой смелости. По-настоящему сильным быть куда сложнее — сдержаться, найти другой способ, и при этом не позволить слабому пострадать ещё сильнее. Это гораздо труднее, чем кажется. И то, что ты вообще задаёшься этим вопросом сейчас, в девять лет, — уже говорит о многом хорошем в твоём характере. Джейсон посмотрел на Кларка с той особой смесью обожания и глубокого доверия, что всегда появлялась у него, стоило Кларку заговорить о серьёзных вещах. — Я постараюсь в следующий раз сначала пойти к взрослым, — тихо пообещал он. — Но если это не сработает… — Тогда мы разберёмся вместе, — твёрдо закончила за него я, беря его за руку через стол. — Ты никогда не будешь разбираться с несправедливостью в одиночку, Джей-Джей. Больше никогда. Позже тем же вечером, укладывая Джейсона спать, я осторожно приложила к его синяку под глазом холодный компресс, а он, морщась, терпеливо позволял мне это делать, рассказывая, как Бекки Симмонс на следующий день после инцидента робко подошла к нему на перемене и сказала «спасибо» — так тихо, что он еле расслышал, зато потом улыбнулась впервые за всю неделю. — Знаешь, — сказал он вдруг, уже почти засыпая, — если бы я не пошёл в школу здесь, в Смолвиле, а остался бы там… в старом городе… я бы, наверное, вообще не заметил, что кому-то плохо. Там все были заняты только тем, чтобы самим выжить. Я замерла на мгновение, поражённая этой неожиданной, недетской проницательностью. — Но ты заметил, — тихо сказала я, убирая с его лба непослушную прядь волос. — И это самое главное, малыш. Ты вырос человеком, который замечает чужую боль и не проходит мимо. Это то, чем стоит гордиться больше, чем идеальными оценками или отсутствием синяков. Джейсон сонно улыбнулся, и, засыпая, тихо пробормотал что-то похожее на «спокойной ночи, Миа», прежде чем провалиться в глубокий, спокойный сон — сон человека, который, несмотря на разбитую губу, лёг спать с абсолютно чистой, лёгкой совестью. Я ещё долго сидела рядом, глядя на его безмятежное лицо, и думала о том, что канзасская земля, при всей своей внешней простоте, вырастила в моём брате нечто куда более ценное, чем просто спокойствие и сытость. Она вырастила в нём совесть — ту самую, живую, беспокойную совесть, что не даёт спокойно спать, пока рядом кто-то страдает, и которая, я была уверена, ещё не раз поведёт его по жизни в самых неожиданных направлениях.