Игра без правил

Когда Питер Паркер впервые переступил порог личной лаборатории Тони Старка, он думал, что это честь. Что это признание его ума, его потенциала. Он не видел блеска в глазах наставника, не замечал, как взгляд Тони задерживается на изгибе его шеи, на том, как свет падает на его ресницы. И его пятую точку. Тони был терпелив. Он растил Питера, как редкий цветок в оранжерее, где климат контролирует только он один. Каждый патруль, каждая ночь, проведенная за разбором формул, приближала момент. Тони знал: Питер жаждет его одобрения больше воздуха. И он пользовался этим. Сегодня всё было иначе. Эксперимент затянулся. Питер устал, но отказывался уходить, глотая кофе и нервно постукивая пальцами по столу. Тони подошел сзади, положил тяжелые ладони на плечи мальчика. — Ты слишком напряжен, — голос Тони был низким, бархатным, обволакивающим. — Твоя паучья интуиция сейчас не поможет. Доверься мне. Питер не дернулся. Он замер, чувствуя горячее дыхание на своей шее, и сердце забилось быстрее — не от страха, а от странного, липкого предвкушения. — Мистер Старк... — прошептал он, но мужчина перебил его, прикусив мочку уха. — Тш-ш-ш. Здесь я — Тони. А ты, Питер Паркер, мой самый лучший, самый послушный проект. Тони развернул его к себе. Взгляд темных глаз был непроницаемым, как океанская бездна. Он провел большим пальцем по губам Питера, надавливая, заставляя приоткрыть рот. Питер послушно облизнул палец, не сводя с Тони завороженного взгляда. Внутри него боролись страх и желание угодить, и желание побеждало. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал Тони, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Поцелуй был жестким, требовательным, почти грубым. Тони кусал его губы, впивался пальцами в бедра Питера, оставляя синяки, которые на утро заживут паучьей регенерацией, но будут саднить воспоминанием. Питер застонал в его рот, когда Тони подхватил его под ягодицы и усадил на край лабораторного стола. Холод металла обжег кожу через тонкую ткань одежды. Тони рвал её, не церемонясь, спуская ткань с плеч, обнажая бледную, покрытую мурашками кожу. На каждом участке тела, где оказывались пальцы Тони, вспыхивало пламя. — Ты мое создание, — рычал Тони, покрывая поцелуями его шею, ключицы, спускаясь ниже. — Мой гений. Мое вдохновение. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Каждое движение было выверенным, как расчет баллистической траектории. Он вводил свои смазанные пальцы в нутро Питера, растягивая его, слыша сдавленные всхлипы, смешанные с мольбами о большем. Питер выгибался дугой, цепляясь за плечи Тони, оставляя на них алые полосы. Его мир сузился до стальных рук, до обжигающего жара кожи и до голоса, шепчущего в ухо слова, от которых кровь закипала. Он издал громкий стон, когда мозолистые пальцы нащупали простату. Теперь мужчина проходился только, как он выражался, по «сладенькому местечку». — Скажи, что ты мой, — потребовал Тони, нависая над ним. Его член упирался во влажный, подготовленный вход, но он не двигался. Он ждал. Он всегда ждал, пока Питер сдастся сам. — Я... — Питер задыхался в сладкой агонии, слезы блестели в уголках глаз. Это было слишком много. Слишком ярко. Слишком больно и сладко одновременно. — Я твой. Этого слова было достаточно. Тони вошел в него резко, одним толчком, заполняя до краев, до самых глубинных, потаенных уголков души. Питер вскрикнул, вцепившись ногтями в спину мужчины, но Тони не замедлился. Член внутри двигался ритмично, жестко, как поршень, каждый раз выбивая воздух из легких Питера. — Ты чувствуешь это, Пит? — выдохнул он, касаясь губами его виска. — Я — единственный, кто поймет твою силу. Кто сможет ее выдержать. И ты никогда никому не позволишь так прикасаться к себе. Никому! Питер кивал, всхлипывая, теряя связь с реальностью. Он чувствовал себя невесомым, разбитым на атомы и собранным заново руками Тони. Каждое движение отдавалось искрами в глазах, приближая его к пропасти. Крупный член все двигался и двигался, постоянно проходясь по «сладенькому местечку», отделяя его от реальности. Кончил Тони первым, сдавленным рыком, прикусив плечо Питера до крови. Питер последовал за ним, содрогаясь в конвульсиях, чувствуя, как тепло разливается внутри него. Некоторое время они лежали молча, тяжело дыша. Тони лениво водил пальцем по паучьему костюму, все еще висящему на ноге Питера. Он посмотрел на мальчика — опустошенного, с подрагивающими ресницами, и на его губах заиграла легкая, опасная улыбка. — Это только начало, малыш, — прошептал он, целуя его в уже прокушенную губу, и в этом поцелуе не было нежности. Было обещание. Темное, всепоглощающее обещание вечности.