Чёрное и белое

Едва добравшись до своей постели, Джулиан свалился спать, не раздеваясь. Проснулся он ближе к вечеру. Походил по комнате, убедился, что был уже в порядке, и вымылся. Анарион и предстоявший разговор с ним не шли из головы, и мысли оказывались… странными. Сложившаяся ситуация чётко напомнила, почему Джулиан зря поссорился с Анарионом: в этих обстоятельствах ему был слишком необходим влиятельный друг — но всё было сложнее. Когда живёшь не первую тысячу лет, фраза «впервые в жизни» обычно обозначает что-то совсем из ряда вон выходящее… И вот, впервые в жизни — по крайней мере, с тех пор, как избавился от подростковой наивности, — он испытывал желание доверять кому-то. Анарион не просто нравился Джулиану. С ним было очень легко говорить, и легче всего — именно когда Джулиан ничего не скрывал. Это было странно, непривычно, ощущалось почти неестественно. В картине мира Джулиана люди делились на простаков, с которыми скучно, и умных людей, с которыми опасно; он предпочитал последних и потому всегда был осторожен. Но Анарион был достаточно умен, чтобы быть интересным, достаточно проницателен, чтобы быть понимающим, достаточно деликатен, чтобы не быть навязчивым, и при этом достаточно порядочен, чтобы не быть угрозой. Редкое, уникальное сочетание… Если бы только тому самому «умному и опасному» не принадлежала верность Анариона, не оставлявшая шанса для доверия!.. Когда Джулиан всё-таки вышел из комнаты и спросил у первого попавшегося слуги, где найти лорда Анариона, у него уже было представление, что тот скажет, но он ещё пытался говорить себе, что эти слова будут не более чем уловкой. Его направили в покои в главной, королевской части замка, но этажом ниже, чем была приёмная короля. Анарион и вправду был у себя; о Джулиане доложил слуга, и почти сразу его пригласили войти. Комната — гостиная, очевидно — была оформлена в зелёно-золотых тонах, на шёлковых обоях порхали причудливые яркие птицы, а сам Анарион сидел у выходившего в сад окна и наигрывал на арфе. Навстречу Джулиану он встал, но не пошёл. Ну ладно, он и предупреждал: легко не будет. — Анарион, — кивнул Джулиан и подошёл, но остановился, не садясь. — Я вспылил вчера и был несправедлив. На вашем месте я поступил бы так же, а последствия — не ваша вина. Он всё ещё говорил себе, что мирился из соображений расчёта, но взгляд был куда более искренний, чем мысли. — Да, — лицо Анариона как будто потеплело. — Это было некрасиво с вашей стороны. То есть я видел, что вам паршиво, но я же спросил, в чём дело! Может быть, я бы смог помочь вам… или хотя бы что-то понял на будущее. — Не смогли бы, — покачал головой Джулиан. — Но срываться не стоило всё равно. Если это необходимо, — с напряжением, которое не удалось скрыть, выдавил он, — я принесу извинения. В его понимании, в его картине мира, на такое предложение — очень весомое и весьма уязвлявшее гордость предлагавшего! — ответов было два: «Не нужно, забудем» и «Да, необходимо». Но вместо этого Анарион махнул рукой: — Вы что, Дулгузагар? Извиняться нужно, когда это самому необходимо. А если не нуждаетесь в прощении, то зачем?.. Его взгреть и напугать надо было, а вас я уважаю. Вам решать, нужно ли вам прощение, не мне. Джулиан позеленел. Анарион признавал, что без просьбы не простит, но выворачивал всё так, словно выбирать было Джулиану. Варианта, уязвлявшего гордость сильнее, Джулиан в сложившихся обстоятельствах не мог себе представить. А он-то собирался говорить о доверии!.. Он молчал, пытаясь заставить себя выдавить необходимые слова, но раньше заговорил Анарион: — Я-то простил, — он протянул руку. — Только не надо думать, что мне от тебя нужны формальные слова, точно ритуальное унижение, что ли! Просьба о прощении — это как признание в любви: или есть потребность, или нет. А ты же явно хочешь извиниться, только… для тебя эти слова как опасное заклятие. Я неправ? Ну конечно, это же был Анарион со всем его совершенно безумным сочетанием ума и наивности. — Что-то вроде того, — хмыкнул Джулиан, переводя дух и пожимая протянутую руку. После короткой паузы он добавил: — Но поговорить я хотел не только об этом. Анарион… у этих стен есть уши? — он решил спросить прямо. — Уши? — недоуменно нахмурился тот. — Кто посмеет подслушивать в королевском дворце мои личные покои, ты что?! Говори спокойно. Джулиан молча развёл руками, потому что не хотел говорить: тот, кому это прикажет король, конечно. Он уже решил, что говорить будет прямо. Именно потому, что с Анарионом можно было говорить прямо, он и хотел вообще говорить… но говорить прямо не значило «говорить всё». — Я уже говорил, что ты мне нравишься. И я хочу тебе доверять, хочу настолько, что это меня удивляет. Но я не знаю, могу ли. Я знаю наверняка две вещи: если я расскажу что-то личное, что никак не может касаться никого, кроме меня, — король это от тебя не узнает, а если расскажу что-то, что будет касаться безопасности Нуменора, — узнает наверняка. И то, и другое довольно естественно, только большая часть того, что можно рассказать, лежит между. Я не могу каждый раз оговариваться, мол, это тайна, потому что никакая это не тайна. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, не втягивали в политику, как попытались сегодня. Я хочу быть как можно менее интересен королю, потому что хочу оставаться на фронте и воевать, и причина секретности, в общем-то, просто в этом. Так что… Не подумай, что это просьба не рассказывать. Если ты считаешь, что рассказывать должен, я не стану просить идти против этого долга. Я просто хочу задать вопрос: если когда-нибудь ты услышишь от меня то, что не несёт Нуменору никакой угрозы, но что может оказаться попросту интересно королю, — ты расскажешь ему об этом? Анарион явно не ожидал такого вопроса, и Джулиан терпеливо ждал, пока тот обдумает ответ — а это заняло с полминуты. — Не расскажу, — наконец ответил Анарион. — Я и не рассказывал, кроме важного по-настоящему! Я не доносчик, Джулиан. А Джулиан не был наивным мальчишкой, чтобы просто верить на слово, и он внимательно следил за лицом Анариона и малейшими модуляциями его голоса, — только всё равно выходило, что Анарион был искренен. Как всегда. — Интересный ты человек, Анарион… — задумчиво проговорил Джулиан и улыбнулся. — Спасибо. Это важно для меня, и я рад это слышать. Внутренний голос всё ещё орал, что доверять не стоило никому, тем более человеку, столь приближённому к королю… Но Джулиан уже понимал, что на сей раз этот голос ошибался. — Чем я такой уж интересный? — удивился Анарион. — Это скорее про тебя. — Очевидно, мы с тобой привыкли к очень разному типу людей, — подытожил Джулиан с усмешкой. Анарион улыбнулся ему в ответ, махнул рукой на кресло. — Вино будешь? Кофе? — Джулиан выбрал вино, и Анарион извлёк бутыль и кубки и наполнил их. — Ты хотел о чём-то особенном поговорить? Или просто… на будущее? — Больше на будущее, но я думал объяснить, почему я так взбесился из-за карты. После той моей вспышки ты имеешь право на это объяснение. Только вот… ты уверен, что нас никто не может слышать? Ты спросил, кто посмеет — но это королевский дворец, Анарион. — Вот именно, — с весёлой улыбкой согласился тот. — Королевский. А это мои покои, и я не могу себе представить, в какой ситуации их стали бы прослушивать. Это невозможно, Джулиан: королю это не нужно совершенно, а никто больше просто не посмеет. Не то чтобы во дворце не было прослушки, но не здесь. Ответ Джулиан хорошенько обдумал. Очевидно, сейчас королю это вполне могло быть нужно — потому что в этих покоях Джулиан, но это исключительная ситуация, и если в норме королю действительно не нужно… а зная Анариона, это правда… вероятно, так просто это не устроить. Король скорее положится на то, что Анарион сам всё расскажет. — Ладно, верю, — усмехнулся Джулиан и замолчал, прикидывая, как лучше рассказать. В конце концов, через пару минут, уже с кубком вина в руке, он проговорил: — Помнишь, как на меня напал мой брат? Через козырь? — Помню. — Он тогда пытался меня убить. Выжечь моё сознание так, чтобы от меня ничего не осталось. — Морготово дело! — Анарион вспыхнул гневом. Джулиан не стал спорить и просто продолжал: — Ему, естественно, не удалось… но последствия были. До сих пор есть, и я не знаю, сколько времени пройдёт прежде, чем я восстановлюсь. Джулиан отпил вина, посмотрел Анариону в глаза и понизил голос. — Я застрял здесь, в Арде, понимаешь? Есть два способа без посторонней помощи перемещаться между мирами. Первый — с помощью козыря с изображением места. Такой у меня один, и он у короля. Второй способ — просто пройти из одного мира в соседний, как умею я и все мои родственники. Это способность скорее разума, чем тела; это делается усилием воли. Видимо, Бранд повредил что-то в моем мозгу… или ещё в чем-то, не знаю, не разбираюсь, никогда не слышал о таком. Не знаю я и того, случайность ли это. Может, таков побочный эффект его попытки уничтожить меня, а может, он сделал это намеренно, чтобы в случае, если убить меня не выйдет, хотя бы надолго убрать меня с шахматной доски. Понятия не имею. Но пройти в другой мир я не способен; попытки не приводят ни к чему, кроме головной боли. — Паршиво, — оценил Анарион, беря свой гнев под уздцы. — Король не знал, конечно, да и никто из нас не знал… Тебе уже необходимо вернуться, да? — Нет, возвращаться сейчас я не собирался. Но я не знаю, когда понадобится и почему; я могу придумать очень много вариантов. В большинстве из них мне будет некогда добиваться приёма у короля и смиренно просить карту обратно. Но, Анарион, король не знал, и он не должен знать. Если он поймёт, какую власть надо мной имеет, оставляя у себя эту карту; если поймёт, что способен задержать меня в Арде столько, сколько захочет… Я не готов так рисковать, нет. — Понимаю. Я не расскажу ему: я доверяю ему свою судьбу, но ты — нет, и… ты — не нуменорец, это сейчас не оскорбление было. Ты не понимаешь, как мы связаны с королём. Погоди, ты сказал — без посторонней помощи. А помочь тут можно? Джулиан отпил ещё вина и помолчал немного. — Если ты спрашиваешь, можешь ли ты помочь — нет, не можешь. Я мог бы с помощью козырей позвать на помощь кого-то из родственников… Но если кому я совершенно точно не могу верить, так это своим драгоценным братцам и милым сестрицам. Особенно когда я слаб и не способен на то, на что способны они. В лучшем случае я окажусь в таких долгах, что расплачиваться буду несколько тысячелетий, а в худшем… даже думать не хочу. Теперь пил и молчал Анарион. — Знаешь, я понимаю твою ситуацию, но как же тошно она звучит: семья, в которой ни на кого нельзя положиться. Я такие видел, много видел и понимаю, что так бывает, но это страшно. Только… Прости, я сейчас трудную вещь скажу — но Владыка Судеб когда-то изрёк очень страшные и невероятно мудрые слова: предательство и страх предательства равно опасны и равно ведут к гибели. Если бы ты предупредил меня о том, что значит для тебя та карта, я бы поговорил об этом с Королём и с дедом, и мы бы нашли вариант, который устроил бы всех. Я понимаю, ты не хочешь, чтобы тебя втягивали в политику, но это не значит, что Король — Нуменор — не станет искать других путей. Может быть, и сейчас не поздно пойти к деду и поговорить с ним, хотя, когда Король уже решил, трудно изменить его решение. Я не смогу, но дед, может быть, сможет раздобыть тебе эту карту. Джулиан медленно покачал головой. — Семья у меня специфическая, это правда, но речь не об этом. Предательство и страх предательства… Это, может, и правда, только ты говоришь так, словно ничего между не существует. Ты забываешь про обычную осторожность, про… назовем это управлением рисками. Представь, что речь о битве или тактической задаче. Если ты будешь руководствоваться только страхом, что что-то пойдёт не так — ты проиграешь, конечно. Но если ты вообще не будешь анализировать риски, ты проиграешь тоже. Нужно понимать, когда рисковать, а когда — нет. Я думаю, что неплохо разбираюсь в людях, Анарион; тебе я верю и от тебя предательства не жду, но уж прости, королю я не верю ни на грош. Знаю, что ты веришь. Я — увы, нет. Не в том смысле, что я жду от него какой-то подлости, но свои интересы он всегда поставит выше чего угодно, а сейчас в его интересах, чтобы я оставался в этом мире. Если бы ты предлагал убедить короля отдать мне карту, не раскрывая ему правды о причинах, я бы, может, и согласился — но на это ты едва ли пойдёшь, если я хоть сколько-то тебя понимаю. То, что ты предлагаешь, называется не «не страшиться предательства». Это называется «совать голову хищнику прямо в пасть». — Да, ты, конечно, прав насчёт рисков. Я о другом: что иногда стоит доверять чуть больше, потому что тебе могут причинить вред, не зная, там, где не сделали бы зла намеренно. — Могут, но о короле я кое-что понимал и до встречи с ним. Объяснять ему заранее, что карта для меня значит, было ещё безумнее, чем объяснять сейчас. Просто потому, что тогда была надежда, что он про неё не вспомнит… А ты сам говоришь, что поговорил бы об этом с королём, если бы знал сам. Анарион снова наполнил кубки: — Ты прав, сейчас король карту без объяснений не отдаст — это единственный путь, который доступен нам, а он может быть важен. А объяснить ты не хочешь, и я не буду за твоей спиной. Придётся ждать — так или иначе, эта тема всплывёт снова и что-то определится. Я поговорю с дедом, скажу, что эта карта тебе важна, хотя, думаю, он и так это заметил. Он… из тех, кто интересы одного человека может поставить выше каких-то глобальных идей, понимаешь? Поэтому и считает себя не лучшим политиком. Только я тебе этого не говорил. — Твоего деда я совсем не знаю, но вот насчёт него склонен поверить твоему суждению. Не рассказывай ему, что я застрял здесь, но если ему действительно достаточно знать, что карта жизненно важна мне… Будем надеяться, что рано или поздно он сможет помочь. В конце концов, король и сам сказал, что вернёт карту. Это был хоть какой-то шанс, а какой-то — лучше, чем туманное «как-нибудь украсть». Хотя, разумеется, Джулиан собирался сделать именно это — когда снова сумеет ходить по теням. Тогда чего проще — пройти в королевский дворец через тени, забрать свой козырь, если придётся — и короля прирезать… хотя нет, Анарион будет переживать. Но пока не регенерировал — нужно залечь на дно и переждать. Тем более что Арда ему нравилась. Анарион улыбнулся, явно стараясь ободрить: — В конце концов, война уж точно есть. Кстати, я хотел поделиться радостью: я возвращаюсь в Средиземье! Король отпустил. Снова в штаб, но теперь к отцу — он стал главнокомандующим. Вместе поплывём, и вместе сражаться станем. — Поздравляю, — Джулиан улыбнулся снова. Каким-то образом с Анарионом он улыбался куда чаще и куда искреннее обычного… — Хорошо понимаю твою радость. Он приподнял кубок в молчаливом тосте. Анарион ответил тем же жестом: — За войну и победу! Они выпили, и Джулиан задумчиво покачал головой: — Кажется, в городе мне без тебя лучше больше не появляться. И вообще пора убираться отсюда. Он с сожалением вспомнил о симпатичной официантке, с которой флиртовал в первый вечер — в той же самой таверне, на заднем дворе которой вчера дрался на дуэлях. Нужно было пользоваться ситуацией, пока было можно… — Да почему, — горячо вступился Анарион за свой Нуменор. — Тебе просто не повезло нарваться на любителя поединков, недооценившего тебя! В первый вечер ты же нормально гулял. Или боишься, что Дулгузагар решит поквитаться? Сомневаюсь, против нашей семьи он не пойдёт, кишка тонка. А убраться стоит… Если хочешь, можем побывать ещё в Андуниэ, это наш дом, наше княжество. А так-то я готов уплывать… только на Гору надо. Джулиан криво усмехнулся: — Что касается Дулгузагара, история для него не закончилась, это я тебе обещаю. Он захочет поквитаться, причём скорее с тобой, чем со мной, но я вполне сойду за замену, потому что до тебя ему не дотянуться. Другое дело, решится он что-то предпринять или нет, особенно прямо сейчас… Ситуацию ты понимаешь куда лучше меня, но в изобретательности этого ублюдка я сомневаться не склонен. — Я тоже не забуду, что он мерзавец, — вставил Анарион. — И точно намерен предпринять кое-что, чтобы проверить его. Не должны такие мерзавцы иметь власть, хотя их и много! Ничего, я ему не по зубам. — Проверь, — согласился Джулиан. — Таких обычно есть, на чём ловить. Но не в нём дело. Если он хочет ко мне полезть — пусть попробует, я его не боюсь… Я слишком плохо понимаю, на что имею право в этом городе, а на что — нет. Ты, между прочим, явно не уточнил важную деталь, когда говорил мне, что на острове разрешены поединки… К тому же, очень для многих мои официальные права не имеют значения, и это я тоже теперь хорошо понимаю. Мне противно здесь находиться, Анарион. Мало приятного играть с незнакомцами в карты или беседовать, понимая, что всё мгновенно изменилось бы, покажи я свои документы. Если я, принц великого королевства, могу быть здесь только так — то я предпочитаю просто вернуться на фронт. Там всё куда проще. — Поединки разрешены, — Анарион развёл руками. — По закону. По кодексу поединков представитель младшего народа не может сражаться с нуменорцем, но в законе это не написано. А кодекс они и сами нарушили. Никогда не сражался на поединках и не стану, но знать такие вещи всё равно приходится. Джулиан… Я понимаю тебя, правда. Меня невероятно злит ситуация с отношением к ненуменорцам! — глаза Анариона загорелись, и голос обрёл силу. — Это изменится. Я обещаю тебе, Джулиан, это изменится, и если ты задержишься у нас, ты это увидишь! Прости, — выдохнул он, успокаиваясь. — Мне надо было сразу делать тебе документы нуменорца! Но я тогда побоялся подлога… Что ж, значит, по букве закона к нему вообще нельзя было придраться. Изменится, значит… Джулиану слабо в это верилось. На уровне закона всё уже было неплохо, а вот личное отношение по приказу короля не меняется. — На какое-то время я задержусь неизбежно, — невесело усмехнулся он. — Но и в целом особенно скоро уходить отсюда я не собираюсь. В каком-то смысле теперь покидать Арду я хочу ещё меньше, чем недавно… Пояснять эти слова Джулиан не стал. Не стоило. Некоторые вещи говорить Анариону было всё же нельзя, и жажду отмщения тот вряд ли поймёт. Он только качнул головой: — Я всё понимаю. Это сейчас король знает, кто я такой на самом деле, а тогда это действительно значило пойти против закона. Мне и без того повезло, что допрашивал меня тогда именно ты. — Ну, когда я ломанулся спасать тебя от назгула, я вообще думал, что ты эльф. Главнокомандующий устроил мне головомойку и отправил выяснять, кто ты такой. Я очень хотел разобраться! И, знаешь, я рад, что так вышло. Джулиан отпил ещё вина и кивнул: — Я тоже рад. И тому, что меня занесло именно сюда, и тому, что встретил я именно тебя. — А я буду рад, если ты останешься какое-то время. Он улыбнулся Джулиану тепло, придвинул бутылку поближе — наливай, мол, сам — и спросил: — Хочешь, я сыграю? — Почему бы и нет. Только я вот ещё что хотел спросить: ты сказал некоторое время назад, что тебе надо на Гору. Что это значит? — А… — Анарион посерьёзнел. — Гора — Менельтарма — это наше святилище. Надо — не в смысле, что я обязан, но очень важно иногда туда подниматься, а я с королевской свадьбы не был, а там не то, церемония… словом, толком не был давно. Это трудно объяснить; это место встречи с Творцом. Он помедлил и осторожно спросил: — Ты… не хочешь пойти со мной? Джулиан был уверен, что не хотел — но не ответил «нет» сразу, потому что это могло показаться слишком категоричным. Религия — всегда деликатная тема, не хотелось оскорблять Анариона на пустом месте. Так что он сделал вид, что задумался — и невольно задумался на самом деле. О религии он Анариона не расспрашивал, не хотел — но иногда ему казалось, что тот говорил как-то странно. Как будто бы с убеждённостью, а не просто с верой — но ведь и на религиозного фанатика он совершенно не походил! Эту часть Анариона Джулиан не понимал, а понимать Анариона хотелось. Кто знает, может, и ещё что-то удастся понять. Об этой тени, например: во многих мирах были особые места, выглядевшие по-разному, но являвшиеся так или иначе искажёнными отражениями Лабиринта… Если эта гора — такое место, туда может быть полезно сходить. — Хочу, пожалуй, — негромко ответил Джулиан. — Но тебе придётся многое мне объяснить. — Охотно объясню. Спрашивай смело. Джулиан не очень понимал, откуда начинать спрашивать, и начал с очевидного: — Ты сказал «место встречи с Творцом». Правда, ты сказал и то, что это сложно объяснить, но, может, попробуешь? Ты имеешь в виду, что это место поклонения? Место… священных ритуалов? — Нет, это именно место встречи, — Анарион покачал головой. — То есть там проводят и торжественные церемонии — на праздники туда поднимается целая процессия во главе с королём, и он произносит просьбы или благодарения… но можно просто прийти. Постоять. Послушать тишину. Почувствовать присутствие. Джулиан действительно не очень понимал — и попробовал зайти с другой стороны: — А почему именно это место? У него особая история, там произошло что-то важное когда-то? Обычно со священными местами бывало именно так. Даже в Амбере строили часовни на местах, где видели Единорога. Однако Анарион отверг это предположение: — Нет. Оно было создано таким, для эдайн. Понимаешь, когда люди только проснулись, они слышали Творца напрямую, говорили с ним; но с тех пор много грязной воды утекло, и эту возможность мы потеряли. Теперь вот только так. Это и то больше, чем у других людей. Джулиан медленно кивнул, хотя понимал всё ещё мало. Вернее… Всё это было понятно и знакомо: и священные горы, и легенды о том, что раньше было лучше, боги ходили по земле, люди с ними говорили — всё это много где было. И не слишком удивительно, что Анарион относился к этому как к правде, а не как к легенде. Так почему у самого Джулиана было чувство, как будто он слушал не просто очередную мифологию какого-нибудь народа какого-нибудь мира? — Может быть, я пойму, если приду туда, — сказал он наконец. — Может быть, — Анарион задумался. — Я… не знаю, нужно ли тебе туда, но ты, наверно, почувствуешь, если не стоит. Ты же всё-таки не человек. Но, может, тебе, наоборот, туда нужно. В общем, съездим, но это день выделять — пока доехать, пока подняться, пока там… Завтра? А потом к деду зайдём, завтра Совет Скипетра, значит, дым будет стоять коромыслом… как же хорошо, что мне не придётся этим заниматься никогда! Исилдур старший, ему и быть советником! Лет через триста… Джулиан понимающе хмыкнул, и Анарион приподнял кубок. Джулиан ответил таким же жестом. Тем вечером они много ещё говорили: о власти, о войне, о братьях Джулиана и об истории Нуменора, Анарион даже спел немного, как обещал — но выгнал Джулиана спать, когда стемнело: «Завтра вставать чуть свет». Выезжали действительно с рассветом. Джулиан по настоянию Анариона оделся в чисто белые одежды — мелькнула хулиганская мысль, что можно было бы захватить наверх и Фламберга, но он отмёл её — и отправились в путь. Дорога была очень хорошей — по ней, как сообщил Анарион, ходили целые процессии из королевского дворца трижды в год — так что можно было бы и пешком за пару часов дойти, но верхом было приятнее. Миновав столичные стены и предместья, они довольно скоро оказались у самой Менельтармы. У подножия стояла мраморная коновязь с поилками и запасами овса; сейчас, правда, там было привязано всего две лошади. Анарион спешился, привязал Киринке и настоятельно посоветовал оставить оружие здесь. Джулиан пожал плечами, извлёк из сапог кинжалы и оставил их в поясных сумках; в рукавах оружия не было: одолженная у того же Анариона одежда не позволяла. Наверх вела песчаная тропа, широкая и удобная. Было прекрасное летнее утро, небо голубело — но нигде не было слышно пения птиц, хотя по дороге они слышали птичий гомон. На Менельтарме жили лишь орлы. Анарион тронулся в путь, но почти сразу обернулся: — Да, и ещё: на вершине нельзя разговаривать. Ты почувствуешь, где именно стоит замолчать — и когда говорить уже можно будет, почувствуешь тоже. — Хорошо, — кивнул Джулиан и пошёл за Анарионом. Он был почти уверен, что ничего не почувствует, а потому решил просто молчать всю дорогу на гору и обратно… Но он почувствовал. В какой-то момент тишина на горе стала абсолютной, всепоглощающей, обволакивающей. Она как будто обнимала, и мысли погружались в неё, как тело погружается в тёплую расслабляющую ванну. Джулиан вдруг понял, что и без предупреждения Анариона ему в голову не пришло бы заговорить здесь. Они приближались к вершине, и Джулиан готов был поклясться, что чувствовал что-то. Что — он не мог объяснить даже сам себе, но место было особенным. Никакого сходства с Лабиринтом, впрочем, не было: от Лабиринта исходила сила, мощь, ощущавшаяся, стоило подойти к нему… Здесь было иначе. Это место не давало могущества и не демонстрировало силу, не бросало вызов, не представляло угрозы… Здесь было просто спокойно. Эта сила кругом не давила, не звала за собой, ничего не обещала — она просто была. Она могла поддержать, помочь привести в порядок мысли — она помогала посмотреть в собственное сердце. А ещё здесь была любовь. Эта сила знала о тебе всё — доброе и дурное, и осуждала дурное, но всё равно любила тебя. Дорога в последний раз обернулась вокруг горы, и Анарион с Джулианом вышли на вершину; она оказалась довольно широкой чашей, заросшей зелёной травой. На западном краю на трёх высоких камнях сидели три гигантских орла, приглядывая за людьми. Анарион прошёл вперёд по этой траве и лёг на спину, раскинув руки и глядя в голубое небо над собой. Джулиан прошёл вперёд вместе с Анарионом и сел на траву в нескольких шагах от него. Не удивляясь и не пугаясь, он улыбнулся смотревшим на него огромным орлам. Такого покоя он никогда не испытывал. Разве что во времена, которые не мог помнить, когда мать качала его на руках, отец улыбался, глядя на него, кормилица давала ему грудь, а остальные были только лицами, иногда появлявшимися у колыбели… Долгое время Джулиан не думал ни о чём: разум был чистым и пустым, не было ничего, кроме этих тишины и покоя. Потом мысли медленно начали возвращаться. Они текли неспешно, как воды Ойзена на равнине, где не было ни порогов, ни водопадов. Джулиан собирался пытаться понять Анариона и Арду, но думал совсем не о том. Он думал о Каине — но не о том, кто Каина убил, а о том, как сильно Каина не хватало. Как горько и пусто было без него, как больно — но сейчас боли не было, только спокойное осознание: я любил его, очень сильно его любил. Не доверял, и мне жаль, что я не мог доверять ему, но любил всё равно… И Эрик: как жаль, что он погиб. Ему тоже нельзя было доверять, но положиться на него было можно; в бурлящем водовороте всего, что свалилось на Амбер, он не был островом, но был камнем, за который можно было хоть ненадолго ухватиться. И ещё мать: как странно, на самом деле эта тысячелетней давности боль никуда не делась… а впрочем, не странно. Совсем не странно. Амбер. Джулиан так любил его и так от него устал… Почему за величественный и живой покой Ардена, за лучи солнца на склонах Колвира, за белую пену на гребнях морских волн, за весёлое оживление портовых улиц и суету торговых кварталов — за всё это нужно было платить интригами, настороженностью, вечным ожиданием удара из-за угла? Почему отец не мог сказать: мой наследник… — а они не могли со спокойной душой принять имя, которое он назвал бы следом за этим? О мести Джулиан тоже думал. Спокойно и отстранённо он смотрел на мучительную жажду отомстить за Каина, уже год пульсировавшую у него под кожей; смотрел, как она подспудно сжигала его силы, душила, не давала спокойно вздохнуть, даже когда он не думал о ней. А было бы хорошо от неё отказаться, просто отпустить Каина, которого не вернуть никакой местью… Но Джулиан понимал, что просто солжёт себе, если сейчас решит отказаться от мщения. Понимал, что у него не было сил отказаться — именно так, это была скорее слабость, чем сила… А месть Дулгузагару? Это желание было просто уродливым и нелепым, и горько, что даже его отпустить не выйдет. Сколько бед у тебя от твоей гордости, Джулиан из Амбера… Нет. От гордыни. Думал Джулиан и об Анарионе. Думать о нём было радостно и легко. Дружба с Анарионом только складывалась, была совсем юной и очень хрупкой — но гораздо более ценной, чем Джулиан прежде позволял себе понимать. А здесь, среди этого покоя, очень легко было согласиться: он доверял, и это делало его счастливым. Он всегда хотел доверять, но никогда не мог — а теперь мог, и это было прекрасно. Джулиан не хотел терять Анариона, и среди множества причин оставаться пока что в Арде эта была не последней. Арда… Джулиан не знал, сколько времени провёл в глубинах собственной души, но постепенно он снова выплыл в чистоту и прозрачность настоящего момента. Он больше не сидел, а лежал на спине, как и Анарион. Теперь он сел снова и медленно огляделся. И вдруг ему вспомнилось, что в Амбере сам воздух ощущался по-особенному — и точно так же, как здесь. Цвета в Амбере были глубже, трава — зеленее, небо — голубее, и золото солнца невозможно было повторить… Джулиан медленно провёл ладонью по столь же зелёной траве и поднял лицо к таким же лучам солнца. Строго говоря, такими же они не были — но были столь же настоящими. Джулиан, всё ещё не способный пересечь границу теней, тем не менее вдруг ощутил материю, из которой мир вокруг него был соткан. Она была незыблема и неподвижна. Материя истинного мира, а вовсе не эфемерная ткань теней. Джулиан разом вспомнил всё. То, как по пути в Арду идти через тени стало страшно тяжело, а потом невероятно легко, как бывало только по дороге к Амберу. То, как сложно было из Арды уходить в соседнюю тень и как легко — обратно. То, как он впервые в жизни понимал не все языки места, где оказался… Джулиан посмотрел на Анариона. Анарион тоже не был тенью, как не могло быть тенью всё это место. Всё здесь было настоящим. Не более и не менее, чем Амбер. Он знал, что будет в ужасе от этого осознания. Ему станет страшно, он не будет понимать, где он и как такое возможно. Картина мира, с которой он жил сотни лет, рассыплется в прах. Всё это будет — но сейчас Джулиан радовался. Он нашёл то, что никто не находил до него, и Арда была прекрасна. Потом они встретились взглядами, и на безмолвный вопрос друга Джулиан кивнул: да, идём, пора. По мере того, как они спускались с горы, покой… нет, не исчезал, не выветривался. Он оставался, но уходил всё глубже в душу, а мысли выныривали из него на поверхность… — Голоден? — голос Анариона доносился издалека. — Можно здесь перекусить, мы часто пикники устраиваем. Или до таверны доехать… — Можно и здесь, — рассеянно ответил Джулиан. Другой истинный мир. Он попал в другой истинный мир — о таком не рассказывали ни отец, ни Дворкин, даже слухов-то не было! Анарион отвёл его куда-то в сторону, на полянку, достал из прихваченной с седла сумки салфетку, развернул её и разложил на ней лепёшки, ломти сыра и окорока, свежую клубнику, бутылку с молоком и четыре пирожных. Всё это время Джулиан молчал. Правда не укладывалась в голове. Джулиан не сомневался, что то, что он понял на горе, было правдой, — но как это могло быть?! Он знал, хорошо знал, как устроен мир. Амбер, единственный истинный город, стоит в центре мира; бесконечное число теней расходятся от него… Может быть, верны ещё слухи о Хаосе, лежащем на другом конце мира, там, где тени становятся безумными и затем наконец заканчиваются. Скорее всего, это правда, потому что уж больно реальными и совершенно не амберскими были твари с Чёрной дороги. Но Арда Хаосом не была — а значит, она просто не могла быть реальна! И всё же… — Я не очень понимаю, где я, — пробормотал он наконец. — Ты жив, — заверил Анарион. — Ты всё ещё в Нуменоре. — Это я знаю, — негромко фыркнул Джулиан. — Где Нуменор, вот что мне интересно… Анарион сам положил на лепёшку окорок и сыр и сунул ему в руки: — Ешь. После еды мир становится реальнее. Он слегка вздрогнул на слове «реальнее». — В том и проблема, что он уж больно реален, — пробормотал Джулиан и вцепился зубами в лепёшку. — Джулиан? В чём дело? Что с тобой произошло? Ты же знал, куда ехал? Или… — Анарион явно чего-то не стал договаривать, но видно было: сейчас он засомневался разом в половине истории Джулиана. Проклятье. — Это очень сложно объяснить, — выдавил он. — Я… понял об этом мире то, чего не ожидал, то, что… попросту невозможно. То, что противоречит самому устройству вселенной, как оно известно мне. — Вот как, — Анарион явно не был доволен ответом, но смирился с ним. — Знаешь, я тоже был потрясён, когда узнал, что миров много и между ними можно странствовать! Ты… разберёшься. Я уверен. Джулиан медленно покачал головой. Едва ли можно было сравнивать… Едва ли Анарион когда-либо считал, что знает всё об устройстве мироздания. Какое-то время он снова ел и молчал, а потом всё, что бурлило внутри, выплеснулось наконец: — Я начну с конца, потому что если с начала — оно прозвучит паршиво. Не узнай я то, что узнал, я бы всего этого не стал рассказывать. В общем… там, на горе, я понял, что Арда — не отражение. Что она такой же истинный мир, как Амбер, не больше и не меньше. А вот что такое отражение… Джулиан отхлебнул вина. — О том, как устроена вселенная со всеми её мирами, я знал с раннего детства. Амбер — истинный мир, настоящая земля, единственная незыблемая реальность. Он отбрасывает во все стороны то, что мы называем тенями, потому что они лишь подобие оригинала, или отражениями, потому что они повторяют оригинал, будто кривое зеркало. Этих теней бесконечное количество, и потому в них можно найти всё, что угодно. Любое место, которое ты только можешь вообразить, найдётся где-то в тенях. Чем ближе к Амберу, тем больше тени на него похожи, чем дальше, тем меньше. Совсем далеко они становятся безумными, похожи на бред от дурмана: мигающие разноцветные небеса, живая движущаяся земля… Говорят, где-то там, за гранью безумных теней, лежит Хаос, и он вроде как тоже настоящий. Не знаю, не видел, но подозреваю, что это правда: думаю, последнее время Амбер сражается с тварями, пришедшими именно оттуда. Но чтобы где-то мог быть мир, столь же упорядоченный, сколь и Амбер, и при этом столь же настоящий… Я не просто никогда не слышал об этом, — я был твёрдо уверен, что это абсолютно невозможно. Он снова сделал паузу, отпил ещё вина. Анарион слушал, понемногу опустошая свой кубок. — Вот почему в начале ты говорил, что ехал и приехал! — наконец отозвался он. — Ты думал, мы тоже ненастоящие, да? Тогда понятно… Ты привык считать то, что в тенях, ненастоящим? Но почему? Разве там люди не живут? У них нет воли, души, сознания? — Да я и правда ехал и приехал. Мы перемещаемся через тени силой воли, оказываемся в месте, которое представляем себе. И — нет, конечно, люди в тенях самые настоящие. Их даже можно привести с собой в Амбер, и оставить там жить, и ничем они отличаться не будут, — если выглядят, как люди, конечно. Не в том дело, что в тенях всё ненастоящее. Все мои кони — из теней, например, и я предпочитаю их амберским. Просто… Понимаешь, вот случилась в отражении великая битва и была проиграна. Те, кто мёртв, — мёртвы, никакая магия их не вернёт, но шагни в соседнюю тень, и в ней всё то же самое, но поражение не настолько сокрушительное. В ещё одну — и там победа, а не поражение. Дальше — и не было никакой битвы, потому что сражавшиеся — лучшие друзья и слова дурного друг о друге не скажут. Я не считал вас ненастоящими, нет. Мне было дело до битвы, было дело, кто победит. Было дело, кто погибнет, а кто выживет. Но если бы тьма победила, это… не было бы страшной сокрушительной трагедией, потому что всегда есть отражение, где тьма победила, и отражение, где она проиграла. Поражение просто значило бы, что я неудачно выбрал. Ещё глоток вина. — Но это истинный мир, и это всё меняет. Тени всё ещё есть: тогда, в начале, уже оказавшись в Арде, я один раз шагнул в соседнюю тень, где та первая битва, в которой ты меня спас, была проиграна. Но это не равнозначные реальности: поражение было в тени, а победа — на истинной земле. Понимаешь? Вместо прямого ответа Анарион задумчиво проговорил: — Знаешь, я как-то читал труды философа Майрена. Так вот он рассуждал: если у Творца нет времени, если время — часть сотворённого мира, то это может значить, что извне Арда есть не прямая последовательность событий, но гобелен: множество возможностей того, как всё могло бы быть. Ведь каждый из нас делает свой выбор в каждый миг жизни; и каждый раз могло быть выбрано иначе. Это что-то вроде ваших теней, я думаю. Его рассуждениям многие возражали, дескать, не только человек определяет свои поступки, но и поступки — человека, и в каждый момент каждый из нас поступает тем единственным способом, который следует из всей его предыдущей жизни, и не только его, но и его предков, и его друзей. Но я не думаю, что это так. Скорее — да, чаще всего человек делает максимально естественный для него выбор, но свободная воля у нас остаётся. В любой миг может поднять голову наша воля и развернуть нас в бейдевинд, повести против ветра. Но в одном они правы: каждый сделанный выбор меняет нас. Анарион отпил ещё вина — на трезвую голову так не поговоришь! — и добавил: — Так вот я думаю, что тени — это такие зримые возможности последствий. То есть всё, что там происходит, настоящее. Ведь если кто-то принял иное решение, и оно повлекло за собой иную судьбу, — значит, этот кто-то изменился сам и изменил окружающих. И значит, это была не та же самая битва, не те же самые друзья, а другие люди, хоть и они же! Он залпом допил кубок и усмехнулся: — Кажется, я ушёл в дебри построений. Извини. Меня просто пугают «ненастоящие» миры. Где-то на середине размышлений Анариона Джулиан подавил желание застонать, но дослушал до конца, — допив в процессе ещё один кубок вина. Во фляге оставалось уже слишком мало. — Может быть, — быстро ответил он. — Если честно, я терпеть не могу все эти умопостроения, философия — это не ко мне. У нас в рассуждениях ещё дальше заходят: дескать, раз мы попадаем в тень своей волей и представляем её себе такой, какая она будет, то мы не находим отражения, а вовсе создаём их. И тени, в которых никогда не бывал способный путешествовать по теням, не существуют… Но это, по-моему, уже из области «шумит ли упавший камень, если некому это услышать», или как оно там. Это вопрос терминов, на самом деле. Может, «ненастоящий» — неправильное слово, я говорю, как привык. Просто тени… другие, и я не очень понимаю, как иначе это описать. В самом сердце истинного мира эта разница физически ощущается, она так сильна, что оттуда невозможно уйти в тень… но где центр вашего мира, не знаю. Не знаю даже, есть ли он, — может, у вас это всё иначе работает… — Ладно, ладно, — махнул рукой Анарион. — У тебя лицо стало в точности как у некоторых моих сослуживцев… Оставим философию. Я о другом: они, может, и другие, но… тоже настоящие, нет? В них есть живые создания, способные мыслить, любить, выбирать. — Наверное, — не стал спорить Джулиан. — Люди в них точно настоящие, тут я с самого начала не спорил… Я просто не знаю, как иначе это сказать. Лингвист из меня, знаешь ли, такой же, как философ. — Неужели ты никогда не стремился понять мир? Ты живёшь такую долгую жизнь, ты королевской крови — и даже не пытаться понять суть?.. Джулиан покачал головой: — Я всегда стремился понять его настолько, насколько это имеет прикладное значение. Я очень многому учился, но вот это вот всё… Я не люблю теоретизировать. Я знаю, как найти в тени коня, который мне нужен. Или гончую. Или битву, если на то пошло. Или место, где можно отдохнуть пару недель, пока в Амбере проходит минута. Я знаю, как устроен мир, на том уровне, который имеет значение. Или думал, что знал, но к тому, что я найду Арду, меня ни один учитель бы не подготовил… А все эти вопросы про истинную природу, суть вещей, первородность Хаоса или Порядка, — мне это не интересно. Я и путешествовать-то по теням не очень люблю. Иногда мне это нужно, но моё место в Амбере. Некоторые из моих братьев находили и находят себе королевства в тени, идеальные миры точно по ним. Живут там, правят там… Я так не могу. Он вздохнул. — Впрочем, есть вещи, о которых я пожалел, что знаю слишком мало. Хаос, например: в юности как-то не приходило в голову, что у порога Амбера объявится Чёрная дорога и по ней повалят твари из Хаоса. Но когда до меня дошло, что это важно, было поздно: не у кого стало учиться. И это всё-таки тоже практическое знание, а не теория. — А это не теория, — возразил Анарион. — Это то главное, ради чего и стоит мир! Сама суть его. Что толку, что ты умеешь класть кирпичи, если ты не понимаешь чертёж? — он усмехнулся и покачал головой: — И дело не в том, что ты мало знаешь о своих врагах, — хотя отчасти в этом тоже: ты мало знаешь о себе самом. Нельзя победить Тху, не зная, не понимая, что такое тьма и свет, Творец, Валар, Падший… Не желая это понимать, одной лишь силой оружия, — невозможно, каким бы искусным воином ты ни был. Нуменорцы — скорбный тому пример, а ещё прежде были нолдор. — А зачем понимать чертёж, если здание уже построено? В том и дело: то, как устроен мир, может, и важно тому, кто творил мир и устанавливал его законы. Я в этом мире просто живу. Я знаю, по твоей аналогии, где на кухне лежит чай, и знаю, как починить дверную ручку. Какая разница, ради чего стоит мир? Он стоит, мне этого довольно. И… может, в вашем мире это и так, как ты говоришь, но в своём я не встречал врага, которого нельзя победить, не зная его какой-то особенной сути. Знать, как он мыслит, откуда родом, что ему нужно, — это да, это важно. Но это и не абстракции, это конкретные факты. — Потому что ты не сможешь даже прорубить лишнее окно или достроить балкон, если не будешь понимать, где несущая стена, а где слаб фундамент! — Анариону явно понравилась аналогия. — Я не знаю твоих врагов и твой мир, это верно… Но дело не совсем в том, как победить. Дело в том, ради чего сражаться, как сражаться… за кого и ради кого! Ты сын короля, тебе очень много дано, — это значит, что твой долг перед миром огромен, и иначе не может быть. Для того чтобы помогать миру, нужно его понимать. — А я и не собираюсь. Менять мир — вообще неблагодарное занятие, знаешь ли. Заштукатурить стену я сумею и без чертежа, а прорубать окна не по мне. Кажется, я просто не строитель, — усмехнулся Джулиан. — И я понимаю о мире достаточно, чтобы знать, за кого и ради чего сражаться. За Амбер, всегда за него и ради него. Не нужно понимать каких-то абстрактных истин, чтобы понимать это. Ты забываешь, что я не сын короля всего мира, — я сын короля Амбера. Тени, какова бы ни была их природа, к моему долгу отношения не имеют. — Это верно, но ведь ты сказал, что тени — это отражения того, что происходит в Амбере! Значит, каждый поступок короля Амбера, да и других, влияет на всех них. А это не моя забота, хотел было сказать Джулиан. Моё дело — то, что происходит в Амбере… Хотел — и не сказал. Успел понять, как это звучало… Понять, что был неправ. Вместо этого он ответил: — Влияет. И в том числе поэтому важно, чтобы в Амбере всё было хорошо, в первую очередь — в нём. Если в Амбере всё будет в порядке, этого… Он не договорил «достаточно»: ему вспомнилась оборона Амбера от Корвина и Блейза. Сотни теней, где они всеми правдами и неправдами добивались сопротивления приближавшемуся войску… Да, они сражались за Амбер. Да, сражаться за Амбер было важно, — для Амбера: Эрик был королём куда лучше, чем те, кто был готов начинать правление с того, чтобы принести в Амбер войну. Но тем странным кентаврам, которых войска Блейза практически уничтожили, было бы лучше, если бы их в эту войну не втянули. И что теперь, заботиться об этом каждый раз?! Джулиан угрюмо замолчал. — Власть — тяжёлая ноша, — заметил Анарион после паузы. — Чем ближе ты к власти, тем больше должен, тем труднее решения. Я… понимаю тебя, Джулиан. — Вот поэтому я и не хочу быть королём, — тяжело вздохнул он. А хотят те, кто этого не понимает… Больше Джулиан ничего не добавил, только молча допил вино. — Тебе и ноши принца наверняка хватает. Всё равно приходится решать судьбы, жертвовать и выбирать. Нет, мог бы сказать Джулиан. Быть принцем никогда не было ношей, не в этом смысле, — об этом смысле я просто не думал… Он не сказал. От того, что это было правдой, ему вдруг стало… неприятно. Слово «стыдно» в голову всё-таки не пришло.