Чёрное и белое

Через несколько дней они отплывали из Нуменора, на сей раз — на корабле семьи князей, таком же быстроходном, лёгком клипере. Анарион увозил с собой бумаги о переводе в штаб к новому главнокомандующему. В Пеларгире они простились — Анарион уезжал в ставку. — Привет Исилдуру и тёте! — велел он, обнимая на прощание Джулиана. Ему самому предстоял обратный путь — вверх по Андуину к северным фортам. Там мало что изменилось, как сообщили в Средиземье, — приграничная грызня. Этот самый привет Джулиан охотно передал княжне, воспользовавшись поводом зайти к ней сразу по приезде. Не то чтобы это было обязательно — здесь, в форте, конечно, красивых женщин недоставало, а на кораблях тем более, но он успел немного развлечься в Пеларгире и мог бы успеть в столице, если б захотел. Но княжна была неоконченной охотой. Кроме привета от племянника, Джулиан привёз ей баночку отличного кофе: не самый привычный подарок для женщины, конечно, но в этом мире он едва ли мог найти украшения, ткани или даже книги, которых у неё бы не было. Невозможность уйти в тени имела неожиданные недостатки в смысле ухаживаний, приходилось компенсировать оригинальностью — тем более что у этих людей были довольно строгие взгляды на отношения, и он понимал, что амберской лёгкости ему не получить. — Вы очень заботливы, — он был вознаграждён искренней, а не формальной улыбкой. — Хотите, я сварю вам кофе? — Если вы не слишком заняты, княжна, — отлично, приглашение на чашку кофе в кармане, хотя и не совсем в привычном формате. — Очень люблю быть свободной, — совершенно серьёзно ответила та, и Джулиан понял: это не о нём и не о его внимании, а о её работе. Кофе она варила превосходно, даже на походной печке. Джулиан рассказывал о путешествии, вырезая все неуместные подробности, — и выходило, что он просто приятно прокатился на встречу с королём и обратно. — Знаете, побывав в Нуменоре, я стал лучше понимать вас, — стоило перевести разговор на более интересный предмет. — Правда? — княжна подняла на него свои огромные серые глаза. — Конечно. В вас чувствуется древняя кровь, древняя сила, — совершенно серьёзно заверил её бессмертный Джулиан. — Когда я впервые увидел вас, вы меня поразили — я никогда не встречал прежде такой женщины. Теперь словно приоткрылась завеса над вашей красотой, вашей магией… Он давным-давно сбился со счёта, сколько раз городил эту хрень насчёт «никогда не встречал такой», — но действовало почти без осечек, если сказать в нужную минуту и нужным тоном. Вот и княжна задумчиво молчала несколько мгновений, прежде чем вспомнить про жутко важные дела. Но Джулиан не сомневался, что она заглотила наживку. Через неделю, возвращаясь с разведки, он влез повыше в предгорья и нарвал там розовой горной гвоздики и лилового вереска; с розарием роменнского дворца, конечно, не сравнить, но здесь выбора не было. Княжна, как Джулиан втайне и надеялся, просияла и вправила веточку вереска в тёмные волосы: — Я очень люблю простые цветы, — призналась она. — Полевые и горные. — Они вам изумительно к лицу, — тут же согласился он и взял девушку за руку. Княжна заглянула ему в глаза — и аккуратно высвободила пальцы. — Спасибо за цветы, лорд Джулиан. Он сделал ещё несколько заходов, но никакие привычные уловки и намёки не действовали на неё, и Джулиан, в общем-то, перестал пытаться: всё-таки здесь были очень строгие законы, а ничего серьёзного он предлагать не собирался. Но в лазарет всё равно заглядывал по поводу и без повода. Пожалуй, княжна тоже стала привычной частью жизни, вот и всё, а он стал ей, кажется, другом: она охотно беседовала с ним, варила кофе, если тот был, гуляла по горам, иногда пела. Военная жизнь катилась своим чередом. Джулиан очень быстро вернулся к себе прежнему, к спокойному лицу, к усмешке, гордости и самоуверенности, — но на самом деле смотрел на всё немного иначе. Он был на истинной земле, он воевал за истинную землю бок о бок с настоящими людьми против совершенно настоящих тварей. Это всё ещё был не Амбер, ничто не могло быть Амбером — как в прямом смысле, так и по ценности в глазах Джулиана, — но не было это и иллюзорной войной в тенях, где достаточно сделать шаг, чтобы выйти к битве, которая кончилась иначе, где не важно, в общем-то, что произойдёт, — потому что среди отражений найдётся и любой другой исход… Джулиан быстро перестал пытаться понять, как это могло быть возможно. Не то чтобы он вовсе не думал об этом, но вопросы мироустройства всегда мало занимали его. Может, Бранд или Фиона сразу бы всё поняли, — а может, нет, и тогда они стали бы пытаться понять. Джулиану было достаточно знать, что это так. Война с Мордором перестала быть просто способом отвлечься от дел в реальном мире, — хотя всё равно не стала столь же важной, как Амбер и Чёрная дорога. За четыре года Джулиана ещё несколько раз звали по козырю. Он так и не ответил. Это начинало его беспокоить: что, если он пропускал что-то важное, действительно важное?.. Тогда он напоминал себе: в Амбере едва ли прошла и неделя. Скорее всего, гораздо меньше. За такой срок Амбер не падёт, уж это он знал. Иногда вечерами всплывал вопрос: а когда ты решишь, что пора? Как поймёшь? Чего ты ждёшь на самом деле, если ответов за это время не нашёл, вопросов стало больше, способа получить вести у тебя нет?.. Тогда Джулиан сказал себе: когда козырь Амбера вернётся к нему, он вернётся домой, вот и всё. А пока всё яснее становилось, что приближалась битва, которую он не хотел пропускать: за эти четыре года было пять крупных битв. Силы Мордора пытались сдвинуть неудобную границу дальше на север, и дважды им удавалось это. Оба раза нуменорцы отбивали свои крепости обратно. Это были битвы с назгулами, но нуменорцы умели держаться против них. Исилдур уже, не скрываясь, доверял советам Джулиана, да и другие в их крепости уважали нового товарища за его острый ум и неизменную удачу в битвах. И даже в этой пограничной грызне можно было заметить: Нуменор держал позиции, но не пытался их расширить. Оборонялся, но не тратил силы в наступлениях. На пятый год это стало заметнее: уже полушёпотом заговорили о грядущей большой войне. К гарнизону Джулиан удивительно привык. Пожалуй, и к Исилдуру, и к товарищам по разведке он относился теперь так же, как к воинам своих арденских войск… А Анарион и вовсе стал другом. В каком-то смысле, как ни странно, самым близким, какой у Джулиана когда-либо был. Анарион приезжал в гарнизон, когда следовало по службе, и так часто, как мог, даже без поручений. Именно он привёз однажды приказ: через месяц всем оставить эту крепость и вести войска на юг, к Дагорладу. То есть, конечно, о направлении знали только командиры, — но Джулиану доверяли уже достаточно, и он тоже присутствовал, когда Анарион передавал приказ главнокомандующего. — Ты понимаешь, что это значит? — Анарион нашёл немного времени поговорить с ним после этих новостей. — Штурм Мордора. Настоящий, всеми силами, что есть! Дагор Рут! — Понимаю, — в Джулиане вспыхнул азарт. Он не вполне понимал, почему Анарион произнёс «Дагор Рут» как нечто сакральное, но это было неважно. — Давно пора. — Давно пора, но сейчас — отличное время! — Анарион сверкнул глазами не менее воинственно. — Король меня вызывает. Снова буду при нём адъютантом. Даже обидно, знаешь: так и не стану командующим, а потом, может, это и вовсе станет не нужно. — Но в том, чтобы командующим не быть, тоже, знаешь ли, есть свои плюсы, — Джулиан хлопнул Анариона по плечу. — Есть, конечно, но зачем я тогда учился?! — В мир без войны я не очень верю… но я понимаю, о чём ты, — посерьёзнев, возразил Джулиан. — Эта война — не то же самое, что любая другая. — Без войны… Если уничтожить Мордор, то ещё очень долго воевать будем только в провинциях — восстания усмирять. Это не для меня. Но сначала нужно победить. Дело за малым, да? — Победим, — уверенно ответил Джулиан. Он не знал, в какой момент эта уверенность, эта почти вера в Нуменор — не в том смысле, в котором он верил в Амбер, но всё же… — возникла в нём. Может быть, как раз тогда, после Менельтармы, а может, позже. Но она была. Анарион крепко стиснул его руку — и снова умчался, теперь уже в Умбар, готовить высадку.

***

Армии Нуменора — сотни тысяч воинов — смыкали кольцо вокруг Мордора. С собой везли осадные машины, ставили лагерь, готовились брать штурмом Железные горы… Все войска ждали битвы, штурма. Джулиан жаждал этой битвы так же, как многие другие. И потому, что это было правильно: в тени можно было желать, чтобы война затянулась подольше и он мог вдоволь повоевать, но на истинной земле такую пакость стоило поскорее уничтожить. И потому, что накопилось своих счетов: начиная от той самой первой встречи с назгулом и дальше, на войне не может не накопиться счетов. Собственные раны; планы, пошедшие прахом из-за хитрости врага — такое случалось, как без этого; смерти тех, кто Джулиану уже начинал нравиться… Жаждал он этой битвы и потому, что настрой Анариона был крайне заразителен. Но вместо битвы Чёрные врата распахнулись сами. Это видели не все, но те, кто видел, передавали из уст в уста: из врат Мордора вышел тот самый Тху, сам, лично, и явился к королю. Он сдался, как многие южные правители до него, молил о мире, позволил заковать себя! Война окончилась без единого выстрела. Мордор склонился перед Нуменором. О победе объявили официально, и вместо битвы был пир. Джулиану эти рассказы не понравились сразу. Не только потому, что он жаждал этой битвы. Бесплатный сыр — в мышеловке, и после всего, что он видел и слышал, не нравился ему хитроумный Тху, сдавшийся в плен. Молил о мире? Зачем? Среди людей это понятно, но можно подумать, что Тху было дело до судьбы его орков! Не походил он на короля, пекущегося о королевстве; не походила эта война на ту, в которой можно заключить мир. Тху должен был сражаться до конца… У Джулиана было много опыта, и этот опыт теперь диктовал ему дурное предчувствие. Узнав о том, что приехал Анарион, Джулиан тут же пошёл его искать — и ожидаемо увидел выходившим из шатра командующего Элендила. На Анарионе не было лица — таким он его не видел никогда прежде. — Анарион! — тут же окликнул он. — Ты как, занят сейчас? Кажется, им было о чём поговорить. Друг вздрогнул — видимо, и не заметил, что к нему кто-то подходит. Крайне нехарактерная для Анариона невнимательность. — Джулиан… Нет, сейчас не занят. Горячка кончилась. Я несколько… ошеломлён такой скорой победой… Ты хотел поговорить? Пошли к тебе. Резонно: у Анариона здесь не могло быть ни шатра, ни даже места, кроме выделенной койки — он ведь не был частью этого войска. Джулиан пошёл с ним. — Все ошеломлены, подозреваю, — согласился он. — У тебя есть какие-нибудь подробности? Я знаю, что Тху просил о мире и сдался в плен, но это примерно всё, что я знаю. — Когда в одночасье и без крови заканчивается тысячелетняя война — трудно не растеряться малость! В шатре Анарион рухнул на походный стул и вытянул ноги, точно устал. Хотя он, наверное, и в самом деле устал — если успел примчаться сюда от Чёрных врат. — Подробностей у меня масса, я там был, — Анарион помрачнел. А вот были ли подробности, которые он мог рассказать? Джулиан допускал, что были: сдача в плен вполне могла быть публичной и даже должна была быть. Так и вышло: Анарион заговорил: — Всё так и было. Явился в одеждах пленника, пал ниц и говорил о раскаянии — что сожалеет о зле, причинённом людям, не хочет более воевать и готов сдаться. Обещал служить Королю Людей, — по лицу Анариона прошла судорога. — Он остался теперь пленником в войске — закован, под стражей… Заложник, по сути. Раскаяние, как же… Всё это совершенно не нравилось Джулиану, но он не был уверен, стоило ли прямо говорить вслух о своих подозрениях. Вместо этого он спросил: — Там, когда он говорил, с королём был кто-то, кто разбирается в чарах? И не может ли Тху выкинуть что-нибудь магическое сейчас, закованный? — Умный стал, — проворчал Анарион, глядя куда-то в сторону и крутя в руках свой кинжал. — Нахватался. Очевидно, это должно было означать «нет». Он обдумывал следующий вопрос, когда Анарион всё-таки заговорил, убеждая не то его, не то себя самого: — Выкинуть-то может, но толку ему с того? Ну, убьёт сотню, остальные уничтожат его тело, и будет он воплощаться ещё много столетий. Ну, пусть даже убьёт короля — у Нуменора возникнут проблемы, но не такие, чтоб нам стало не до войны. Нет, если его раскаяние не искреннее, то у него более сложный план. Я рассказал обо всём отцу. Ну и сам заодно всё уложил в голове. Поговорю с королём, когда вернусь туда… Делать-то что-то надо — нельзя же было убить того, кто сдался в плен! Услышав этот тезис, Джулиан громко, почти демонстративно фыркнул, но ничего не сказал. Он-то считал, что Тху нужно было убить, и не имело никакого значения, куда там он сдался, но его никто не спрашивал, и он прекрасно понимал, что предлагать бесполезно. Зато было то, что ещё стоило спросить: — А ты уверен, что убить короля — худшее, что он может сделать? Он не может… ну, скажем, околдовать его? Ты не ответил, был ли рядом кто-то понимающий в чарах, когда Тху говорил с королём. — Мы все умеем держать разум закрытым, а это худшее, — твёрдо проговорил Анарион, выдохнув: — Но… Я там был, и я знаю, что был закрыт, но то, как он говорил… ему невозможно было не верить! Я не знаю, чары это, дар убеждения, сила майа — не знаю, что это было, но от его речей разум затуманило, как от вина! Но я утром протрезвел — и испугался. Скорее всего, король не захмелел — он умнее, старше и куда трезвее… да и на слово не верит так, как я. — Это может быть и просто красноречие… — протянул Джулиан, но уверен не был. Итак, эта тварь умела говорить так, что не верить было невозможно. Да, потом Анарион опомнился — но что будет, если он услышит речи Тху снова? И действительно ли на короля всё это не действовало?.. — Не было там никого, — наконец мрачно признал Анарион очевидное. — Дед в Нуменоре, командующий Ромендакил был в своей ставке, а целителей, естественно, не звали. Но этого не может знать Тху: он бы не рискнул, он знает, что среди нас есть чародеи, но едва ли знает всех в лицо. — Такого пленника бы с кляпом во рту держать… Хорошо, допустим, в лицо чародеев он не знает. А может ли один чародей распознать другого, увидев? Мог ли Тху посмотреть на вас всех и прийти к выводу, что чародеев нет? В магии этого мира Джулиан всё ещё совершенно не разбирался, а потому на всякий случай предполагал всё худшее, что приходило в голову. — Кто его знает, что он может. Он всё-таки майа. Но я не думаю, чтобы он рискнул на сильные чары — их следы, в конце концов, могут заметить в любой момент. Нет, меня скорее тревожит не то, что он уже натворил, а то, что теперь с ним делать! Такой пленник опаснее бодрствующего вулкана под окнами, но на Запад-то его никак не отправить! Джулиан развёл руками. — Если убивать его действительно нельзя, то больше мне предложить нечего. Разве что… — его слегка передернуло, потому что такое решение он однажды уже предлагал, только не здесь. — Разве что можно лишить его всех способов, которыми он может творить чары. Но тут я мало что понимаю. Нужен ли майар голос, чтобы это делать? Если да, то решение несложно, но если нет… — Нет! — выдохнул Анарион, не раздумывая, потом подумал и повторил уже твёрже: — Нет. Во-первых, голос ему, конечно, нужен, но что-то он может и без голоса. Магия — его суть, он — одна из Стихий, он — это буквально огонь, металл, камень. Никакие оковы его не удержат, если он захочет убежать, вот в чём беда. Разве что… — разве что? Но Анарион явно не собирался продолжать, а Джулиан не решился давить. — Я не знаю, что делать, Джулиан, — тихо закончил тот. — Кажется, просто стеречь его — и искать совета мудрых. Жаль. Если бы проблема решалась вырванным языком или повреждёнными голосовыми связками, это была бы, считай, и не проблема вовсе. — А толку его стеречь, если он Стихия и сбежит, когда захочет? Нет, Анарион, единственный выход здесь — казнь, и на кону стоит слишком многое, чтобы заботиться, сдавался он в плен или нет. — Есть и во-вторых, Джулиан. Мы не можем, воюя с ним, становиться таким, как он. Он сдался. Он сказал о раскаянии. Нельзя просто отшвырнуть это и убить его, это подло. Но и судить его мы не можем… если бы предки наши не поссорились с эльдар Запада! Что было бы проще! — Мы не станем такими, как он, от того, что примем меры для собственной безопасности, — отрезал он. — Во-первых, никакая судебная система не работает так, что раскаявшемуся просто всё прощается. Если бы Тху не натворил всё, что натворил, мы бы сейчас такие вещи не обсуждали. Во-вторых, тот факт, что мы всё это обсуждаем и ищем наиболее мягкий вариант, уже нас от него отличает: на нашем месте он бы церемониться не стал. А в-третьих… у этих майар, кажется, с телом довольно своеобразные отношения? Если покалечить, он отрастит обратно и язык, и связки; если убить, то… как ты сказал, воплотится? Вот тогда и можно будет поговорить о том, усвоил он урок или нет. — Не сразу, но сделаем первый шаг, а в случае Нуменора — далеко уже не первый! — глаза Анариона полыхнули гневом. — Это всё равно жестокость, пусть и обратимая! Он перевёл дух и добавил спокойнее: — Никто не говорит о полном прощении, но его нужно судить, а мы не имеем, на самом деле, на это права. Ладно. Решаем не мы, но мне теперь стало проще понимать, что делать — хотя моего-то совета не спросят точно. Кажется, он рассчитывал, что его раскаянию поверят и просто отпустят его! Но этого не случилось. Думаю, пока ему придётся оставаться в плену — если он сбежит, куда ему деваться? Особенно в Нуменоре… Я же говорил: тёмные силы боятся моря. А мне нужно возвращаться к королю — я там сейчас буду нужен, хоть и не случилось войны… а у вас тут будет грязная работа, могу тебя обрадовать. Мордор теперь наш, и это значит — ввести войска, осмотреть крепость, обыскать закоулки… а место это отравленное, а отправят туда прежде всего элендилей… словом, удачи тебе и будь осторожен, очень тебя прошу! Джулиан не стал отвечать. Он не был согласен, что это было бы хоть каким-то шагом куда-то, кроме безопасности Нуменора, и он не понимал, почему они не имели права судить того, кто против них и совершал преступления… Но это был пустой спор. К тому же кто знает, может, королю-то как раз хватит благоразумия и цинизма поступить так, как требуют обстоятельства. Ар-Фаразон — отнюдь не Анарион. — Не то, чем я планировал заниматься, — поморщился он в ответ на эти перспективы. — Но ладно уж. Осторожен я буду, и уж со сданной без боя крепостью мы как-нибудь разберёмся. Тебе тоже удачи. — Спасибо, — Анарион развёл руками. — Да уж, планы оказались несколько нарушены… Но я, честно говоря, полагаю, что это затишье ненадолго. Если Тху сбежит, война начнётся снова.

***

Анарион умчался, а за ним — через день — уехали и главнокомандующий Элендил, и его сестра. Джулиан не знал, почему княжна приняла решение вернуться на Остров, ведь искусство целителей всё ещё пригождалось: из-за магии ли Тху или по личным причинам? Спросить он не успел. Предсказание Анариона сбылось: силы элендилей действительно бросили на зачистку Мордора — и легион Исилдура в том числе. Мордор действительно оказался до крайности опасным местом, Джулиан убедился в этом почти сразу, — но отчего-то за себя он тревожился гораздо меньше, чем за вернувшихся в Нуменор. Он часто, может быть, слишком часто, думал о Тху, которого утащили прямо в сердце государства, — и о том, что Анарион и княжна Мелиан были где-то там же. Это беспокоило его сильнее, чем ему бы хотелось, и если тревога за друга была понятна, то тревоги за княжну он не понимал совершенно. Едва ли можно было бы сказать, что она была ему другом; уж точно не в том смысле, в котором другом был Анарион, а ничто меньшее он дружбой никогда не называл, — но её судьба не была ему безразлична. Впрочем, в конце концов Анарион вернулся — перевёлся в войска, — и тревожных новостей у него не было: по его словам, Тху оставался пленником короля, у князя Амандила, кажется, были какие-то планы связаться с королём Гил-Галадом, в Нуменоре царили мир и благодать. Джулиан успокоился и позволил себе сосредоточиться на более насущных проблемах. Освоение Мордора продвигалось плохо, задаче не было видно конца: отравленные земли, ядовитые твари, орки, которые, в отличие от людей, не очень понимали концепцию капитуляции и завоевателей ненавидели. Несколько раз Джулиан вспоминал про козырь Амбера: ему не слишком нравилось, что козырь и Тху находились хотя бы приблизительно в одном месте. Глупо было бы предполагать, что пленнику позволят добраться до столь ценной для короля вещи, но если свобода пленника ограничена только его решением оставаться в плену, если освободиться он и правда сможет, когда захочет… Эти мысли, впрочем, приходили редко: было не до того. Шли годы, ничего особенно не менялось. Джулиан уже устал, страшно устал от Мордора. Это было словно пятилетний поход по Чёрной дороге — он даже пару раз упоминал это сравнение в разговорах с Анарионом, хотя и не пояснял ничего. От такой войны не было радости, не было удовольствия, не становилось легче. Джулиана ничто здесь не держало, кроме треклятой присяги, — и она не удержала бы тоже, если бы не козырь Амбера в руках короля… Если бы не необходимость регенерировать прежде, чем что-то предпринимать. Однажды вечером после ужина Джулиана за плечо поймал Анарион: — Послушай, сил моих больше нет торчать в этой бесконечной тьме. Как насчёт полноценного отпуска? Мы с братом плывём в Нуменор — у нас этого отпуска на добрый год на Острове накопилось, да и у тебя уже немало. Поплыли? К балрогам столицу, в Андуниэ тебе понравится больше. Джулиан не стал скрывать облегчённого выдоха. — С радостью, — тут же отозвался он и добавил с усмешкой. — Я уже и на столицу был бы готов, если честно. А Андуниэ я посмотрю с удовольствием. Тем более что его козырь — в Нуменоре, и Тху слишком близко к нему и королю! Возможность оказаться в Нуменоре дорого стоила. — К балрогам столицу, — повторил Анарион. — Я-то туда с удовольствием съезжу, но плывём мы в Андустар. Исилдур против общества Джулиана не возражал, только заметил, что как-то даже непривычно возвращаться домой. — Ты чуть не врос в свой форт, только что корни не пустил, как энт, — возразил Анарион. — А ты как перекати-поле, — фыркнул Исилдур. — Из крепости я бы в отпуск не так спешил. — Уж точно!..