Чёрное и белое

В новой жизни, начавшейся в Роменне, Джулиану не нравилось примерно ничего. Не нравилось безвылазно сидеть во дворце первое время, не нравилась необходимость постоянно быть начеку после. Не нравились разговоры о судах, изгнаниях и прочей безрадостной политике, становившиеся всё более регулярными. Не нравилась позиция Амандила: тот понемногу собирал тех, кто был недоволен «советником Зигуром», но очень жёстко пресекал тех, кто начинал поговаривать — дескать, если король безумен, то надо принимать меры… — Нет, — снова и снова повторял Амандил, — воля короля есть закон. Он повторял это, когда ему намекали — даже свои, — что король женат уже восемь лет, времени остаётся мало, детей у четы нет, и, значит, нет наследника, кроме него… Амандил пресекал все эти разговоры, и Джулиану это решительно не нравилось. Не нравилось «Эктелорн, сын Белега», написанное у него в документах, хотя имя он выбирал сам — в честь арденнских елей. Даже отражение в зеркале, с обрезанными у плеч волосами и очень острым подбородком, который прежде смягчала борода, ему с непривычки не слишком нравилось. И потому неизбежно каждый вечер он задавал себе вопрос, что он всё ещё делал здесь. Тем более что настоящего сопротивления, на которое он надеялся, не было, была куча грязной игры: взятки, контрабанда и тому подобное. Опасной, но не щекочущей нервы. В конце концов пришлось ответить себе честно: ему стало слишком не всё равно. Своей страной он Нуменор, конечно, не считал и не ощущал эту историю своей — но его заботило благополучие Анариона, заботило достаточно, чтобы остаться и проследить самому. Пожалуй, Анариона и Мелиан. Теперь, когда Джулиан жил с ней в одном дворце и не был вынужден искать предлоги, чтобы её увидеть, они стали общаться больше — и он обнаружил, что вполне мог назвать и её своим другом. Чем сильнее становилось это ощущение, тем больше Джулиана раздражали его собственные тайны, которые он всё ещё хранил от неё. Тут и там приходилось обходиться то умолчаниями, то полуправдой — как в тот раз, когда она спросила о причине головных болей… И ради чего? Причин хранить тайны от семьи Анариона у Джулиана, в общем-то, не осталось. В конце концов, спустя три с половиной года, он решил просто взять и рассказать Мелиан правду — исключительно для того, чтобы умалчивать больше не приходилось. Весна уже поворачивала к лету, и под окнами комнат Джулиана снова цвели розы. Он увидел Мелиан со своего балкона и спустился в сад. — Леди Мелиан, — окликнул он, подходя. — Светлого утра. — Лорд Эктелорн! Светлого утра, — на задумчиво-мрачном лице девушки откуда-то взялась искренняя улыбка. Это имя всё ещё злило Джулиана. Он прекрасно понимал, почему даже во дворце его называли именно так, но внутренне всё равно каждый раз вскипал… каждый раз, кроме тех, когда его называла так Мелиан, потому что на неё злиться было невозможно. Мелиан отломила розу и протянула ему. Джулиан улыбнулся в ответ, с поклоном взял розу, шагнул ближе и аккуратно вставил её в причёску Мелиан. — Вы, как всегда, очаровательны. — А вы, как всегда, очень любезны. Без вас это утро было бы куда мрачнее. — Что-то случилось? — тут же спросил Джулиан, подал Мелиан руку и медленно повёл её вдоль розовых кустов вглубь сада. — Или… всё то же самое? Теперь каждому дню хватало поводов быть мрачным, но уточнить всё же стоило. — Всё то же самое, — Мелиан больше смотрела на него, чем на розы. — Сегодня нужно ехать к господину Бэлзагару. И ведь я прекрасно понимаю, чего он хочет, и все понимают, — но мой прямой отказ означает ссору, и лучше пока лавировать… тем более что портовым рабочим очень нужен наш госпиталь. Словом, мерзость. Лицо Джулиана застыло. Про Бэлзагара он, конечно, знал, даже встречал его — это был новый начальник роменнского порта, с которым семья старалась свести дружбу. Разумеется, не ради его достоинств — просто через роменнский порт вывозились запретные книги и опасавшиеся арестов люди (а то и бежавшие из-под ареста), да ещё и этот госпиталь — благотворительность там, где на людях теперь безжалостно экономили. Всё это Джулиан хорошо знал. Знал и то, что Бэлзагар пару раз приглашал Мелиан с Элендилом в гости… но таких подробностей осознать ещё не успел. Резко захотелось свернуть этому Бэлзагару шею — захотелось так сильно, что руки Джулиана сжались в кулаки. Но, проклятие, этот мерзавец был нужен элендилям, и Джулиан не мог даже пообещать что-то вроде «если он обидит вас, я убью его»: Мелиан сама же и скажет, что не нужно… — Мерзость, — процедил он сквозь зубы. И всё-таки не удержался: — Дайте мне знать, если он начнёт переступать черту. Мелиан слегка погладила его локоть: — Спасибо вам. Не тревожьтесь, я буду с братом. Лучший способ избежать ссоры — не дать возможности оскорбить меня. Не дать возможности оскорбить… Это правда, только этот сукин сын тоже прекрасно понимает, как сильно он им нужен. Может и возомнить, что оскорбить может как угодно и при ком угодно… Но прямо сейчас единственное, что Джулиан мог сделать по этому поводу, — попробовать поднять Мелиан настроение. — Не хотите отправиться на прогулку, если у вас ещё есть время? — Немного есть, — тут же отозвалась Мелиан. — Верхом? Или можно взять яхту: сегодня отличная погода, — осторожно предложила она. Прошло немало лет, и с морем стало куда проще, так что Джулиан галантно отозвался: — На ваш выбор. — Я люблю море, — призналась Мелиан. — Говорят, у нуменорцев морская вода течёт в жилах вместо крови. Но если вам станет не по себе, скажите, хорошо? Он пообещал, и Мелиан остановилась и выпустила его руку: — Я пойду, возьму перчатки и шляпу, и встретимся на пристани? Сам Джулиан был одет вполне подходяще для морского путешествия, так что отправился на пристань сразу, а через четверть часа спустилась и Мелиан; она не только взяла перчатки и шляпу, но и переоделась в штаны и длинный камзол, да и туфли сменила на башмаки: на корабле нужна устойчивая обувь. Маленькая яхта стояла у пирса; в неё заботливые слуги принесли плащи и корзинку для пикника. Мелиан легко, не касаясь его протянутой руки, спрыгнула на борт и принялась ставить парус. Отвязали канат, и яхточка легко заскользила по бухте. За фалы взялась сама Мелиан, и Джулиан, видя, что ей это занятие по душе, не стал мешать, но помог — хоть он и давно не был в море вот так, сам, но тело вспоминало быстрее головы. Яхта поймала ветер и уверенно шла по лёгким волнам, а Джулиан засмотрелся на Мелиан — и вдруг проговорил: — Вам бы понравилось море у меня дома. Весной оно совершенно безумного оттенка, а уж вид на берег и гору, открывающийся с воды… Не было ничего удивительного в том, что он вспомнил Амбер сейчас: учился ходить под парусом Джулиан именно там, задолго до того, как повзрослел и прошёл Лабиринт. Но почему-то ему явственно представились не просто родные воды и вид на Колвир с моря, но и Мелиан, совершенно естественно вписанная в этот пейзаж. Поставив парус по ветру и закрепив фалы, Мелиан просто села у борта, подставив лицо солнцу. Она не была ни симпатичной, ни хорошенькой — в своей стихии она была совершенно прекрасна. — Я бы охотно побывала там, — отозвалась она. — Вы никогда не рассказывали о вашем доме… Какое оно, море там? У вас тоже вид на гору?.. — в голосе скользнула печаль, но Мелиан быстро сменила тему: — Вы тоже любите море? — Давно пора было рассказать. Море… Оно окружает землю с трёх сторон. Спокойным почти не бывает, но и опасным становится редко. С востока бьётся о скалы, и берег испещрён пещерами и гротами; во время прилива вода заливает их практически целиком. С юга берег куда положе, усыпан галькой, и трудно найти дикое место, чтобы причалить: везде частные пристани загородных имений. А с севера — городской порт, совершенно огромный, занимающий почти всё побережье… Подъём на гору начинается у самого берега. С севера — огромный город, он занимает весь северный и западный склон до самой вершины. А с востока от прибрежных скал поднимается до самого верха лестница, вырубленная в камне: узкая, без перил, очень опасная, но какие с неё виды… И на самой вершине дворец сияет в лучах солнца. Ничего величественнее я в своей жизни так и не видел. Сам я куда больше люблю лес, который начинается у подножия горы с запада. Но не могу сказать, что не люблю море: я люблю всё, что там есть. Не могу не любить, — признался он. — Отчасти похоже на Нуменор, — заметила Мелиан. — Но лишь отчасти… Должно быть, там очень хорошо. — Отчасти. Амбер похож на всё и не похож ни на что… Это была прописная истина, но к Нуменору она применялась только с поправкой. Сходства всё равно были, как были и различия, но Нуменор не был искажённым отражением Амбера. — С родиной так всегда бывает: везде ищешь и находишь родные черты, но всё-таки второй такой нет. Даже если и похоже… Я очень надеюсь, что там живут счастливее, чем здесь. — Не знаю, — он пожал плечами. — Простые люди, может, и счастливее: им, подозреваю, не очень-то важно, кто в конечном счёте сядет на трон. Того, что творится сейчас в Нуменоре, там никогда не было. Правда, я понятия не имею, что происходит сейчас: в период междуцарствия до людей обычно никому нет дела, и я не знаю, лучше им от этого или хуже. А во дворце, в высшем свете… не сказал бы, что живётся счастливее: слишком много интриг и слишком мало доверия. Но я всё равно всегда буду туда возвращаться. Всегда. Странно: раньше, отвечая на вопрос о том, как живётся в Амбере, о простых горожанах он бы и не вспомнил. Но изменилось это в Нуменоре — или где-то за те пять безумных лет, когда с этими горожанами они бок о бок защищали Амбер? — Пусть в вашу страну никогда не придёт беда, — выдохнула Мелиан. — А во дворце никогда не бывает мирно, это верно: там, где власть, там люди начинают забывать, что они люди. А вы не забываете, лорд Эктелорн. Это в вас и дорого всем нам. — Уже пришла, только иная, — тихо ответил Джулиан. Он не знал, что ответить на следующие слова — но знал, что такого ему никогда не говорили. И не было повода говорить, и он знал это, и это никогда его не смущало. Что случилось теперь, почему эти слова звучали так ценно? Уж не потому ли он так изменился, что на долгие годы оказался очень далеко от всякой власти? И к добру ли эти перемены, если он всё равно вернётся туда, где «не забывать, что ты человек» опасно для жизни?.. — Мне жаль, — выдохнула Мелиан. — Но почему вы не сражаетесь с ней?.. — Сражаемся. Мелиан села прямо и посмотрела ему в лицо: — Вы ведь остались с нами из дружбы, верно? Но вы же можете вернуться на родину? — Могу — благодаря вашему отцу, — Джулиан встретил её взгляд и наконец перешёл к тому, о чём давно собирался сказать: — Я не изгнанник. Я из другого мира, леди Мелиан, не из Арды. Способность путешествовать между мирами я на время утратил, попытки вызывают только ту самую головную боль. Но есть ещё один путь, с помощью магического предмета. Он долго был в руках короля, но теперь лорд Амандил вернул его мне. Я могу уйти, но решил не уходить пока. — Из другого мира? — эхом отозвалась Мелиан. — Звучит невероятно, но… это всё объясняет. А я гадала, кто же вы такой… Мелиан казалась растерянной, но, кажется, верила ему. И даже коснулась его руки; Джулиан удержал её пальцы в своих. — Вы кажетесь таким обычным. Посюсторонним. Даже ближе, чем эльфы. Но — другой мир… Это невозможно уложить в голове, простите мою растерянность! — Я понимаю, осознать это сложно, но я хотел, чтобы вы знали. Надоело молчать, — погладив пальцами руку Мелиан, он потом опомнился и отпустил её. — Спасибо за ваше доверие… А ваш мир — он похож на наш? Значит, Творец в самом деле создал множество миров. — Похож. Больше, чем многие другие миры. Больше, чем любой другой мир, который я когда-либо видел. На слова про Творца Джулиан не ответил — после похода на Менельтарму он не сомневался, что как минимум значительная доля правды в представлениях нуменорцев была, но не думал, чтобы тот же Творец создал и Амбер. Мелиан коснулась кончиками пальцев воды, точно ища в ней опору, выпрямилась и улыбнулась: — Я рада, что вы пришли в гости именно к нам. Но как вы узнали?.. или вы странствовали, не ведая, что впереди? — Я не знал точно, но и вслепую не шёл. Я искал мир, где шла бы война, такая, в которой мне было бы сразу ясно, к какой стороне присоединиться. И ещё мир, который не отличался бы от Амбера настолько, что мне было бы неприятно в нём. И ещё — мир, где время течёт быстрее, потому что дома война, и я не мог уйти от неё надолго. Координаты сошлись здесь. Джулиан задержал взгляд на улыбке Мелиан и добавил: — И я тоже рад, что именно здесь. — Вот как… Значит, словно сама судьба привела вас сюда, — задумалась Мелиан и негромко пропела: — Свершилось то, что рок сулил… — Может быть, и судьба, — не то чтобы Джулиан особенно верил в судьбу, но… Почему, путешествуя через тени, он оказался в другом истинном мире? Как это могло случиться, да ещё так, что он даже ничего не понял?.. Строчка из песни показалась смутно знакомой: наверное, он уже слышал её где-то в этом мире, — но саму песню он вспомнить не смог. Заметив, что Джулиан не понял её, Мелиан пояснила: — Это старая песня о Берене и Лутиэн; вы, должно быть, слышали её, но, если хотите, я спою. Интересный выбор песни… — Не помню, слышал или нет, — он улыбнулся. — Спойте, пожалуйста. Стоило согласиться, просто чтобы выиграть время и подумать, — но Джулиан согласился, потому что хотел послушать, как она пела. — Был зелён плющ, и вился хмель, Лилась листвы полночной тень, Кружила звёздная метель В тиши полян, в плетенье трав. Там танцевала Лутиэн; Ей пела тихая свирель, Укрывшись в сумрачную сень Безмолвно дремлющих дубрав… Джулиан сел прямо на палубу, опёрся спиной о борт и смотрел на Мелиан снизу вверх, пока она пела. Пела хорошо, не больше и не меньше, но удивительно искренне. Она явно любила то, о чём пела, и это возмещало песне всё, чего в ней могло не хватать. — В глуши лесов, где гаснет взор, В холодном царстве серых скал, В извивах чёрных рудных нор Их стерегли моря разлук… Но миг свиданья вновь настал, Как рок сулил; и с этих пор На том пути, что их призвал, Они не разнимали рук… Повисла тишина; Мелиан молчала, наверное, уйдя в свои мысли. Джулиан тоже не нарушал тишины, как будто пытаясь уловить в плеске волн отголоски умолкшей песни. — По пути они победили и Тху, и его повелителя, и саму судьбу, — наконец проговорила Мелиан. — Говорят, род Берена и Лутиэн никогда не прервётся в людях… — Красивая песня… и удивительная история. Вы чудесно поёте, леди Мелиан. Берен и Лутиэн — ваши предки, верно? — Да, верно. Об этом вы наверняка уже наслышаны. У меня и имя из их истории — королева Мелиан была матерью Лутиэн. — Да, точно, — обо всём этом он читал, когда активно нахватывался необходимых для его легенды знаний. — Довольно горькая история, если подумать. Впрочем, так часто бывает. Великие подвиги на самом деле редко заканчиваются сказочным «долго и счастливо». — Отчего же горькая? — удивилась Мелиан. — В ней много горя и слёз, это верно, — но сквозь них проступает надежда. Берен и Лутиэн вместе ушли из этого мира и не разлучатся никогда; их сын женился и родил детей, они с женой соединились и счастливы. Их внучка и её муж в конечном итоге принесли прощение народу нолдор и предкам эдайн… Король Финрод вернулся к жизни, как и его спутники. — В глобальном смысле, конечно, это история про надежду, — согласился Джулиан, — но я-то говорю о них самих. Они ведь прожили невероятно мало, вы сейчас живёте в разы дольше… И это притом, что изначально Лутиэн была бессмертна. Мне кажется горькой история про то, как герои в обмен на надежду, принесённую всему миру, получают всего лишь несколько десятков лет счастья. — Несколько десятков в этом мире. Вы забываете о Путях людей, куда они ушли охотно и своей волей. Она помолчала и добавила тихо: — Вот и в Нуменоре всё началось с таких разговоров: эльфы бессмертны, а нам бессмертия не дано, хотя мы любим мир не меньше. А что эльфийское бессмертие — их проклятье, и что эта история о надежде для них самих, что Лутиэн получила дар, — забывают. Вернее, это очень трудно понять. Такие слова Джулиан тоже уже то ли слышал, то ли читал, то ли и то, и другое, — но отмахнуться от мнения Мелиан так же, как отмахивался от любого другого, не выходило. — Я действительно этого не понимаю, — признал он, садясь рядом с Мелиан. — Не знаю насчёт эльфийского, но бессмертие как таковое уж точно никогда мне проклятием не казалось. Даже если согласиться с вашим аргументом про Пути людей — они всё равно ушли навсегда из своего родного мира, а Лутиэн ещё и, насколько я понял, никогда уже не встретит никого, кто был ей дорог — кроме, конечно, самого Берена. — Ушли, но… Люди — гости в Арде, вот что важно! И мы уходим в свой срок. Я видела однажды, как уходит человек вот так — своей волей, простившись с родными, с открытыми глазами, глядя в свет. Это… это очень правильно, лорд Эктелорн, поверьте. Но и вы правы: Лутиэн рассталась с родителями, друзьями и даже сыном, и у них есть лишь слабая надежда на встречу в конце мира. Это скорбная часть. В Арде Искажённой не бывает счастья без скорби. — Вот как… — это был неожиданный ракурс. — Мне сложно представить, чтобы кто-то мог быть гостем там, где родился и прожил всю жизнь, но я верю вам. Верю. Джулиан вдруг понял, что в это всё и упиралось: доверие… Для того, чтобы не считать чем-то дурным смерть, не говоря уже о добровольном уходе из жизни, нужен был какой-то непостижимый для него уровень доверия… кому, Творцу? Или тем, от кого про него знаешь? Или там, на Менельтарме, нуменорцы чувствовали больше, чем почувствовал он, и потому знали про Творца?.. Вместо того, чтобы задать эти вопросы, Джулиан вдруг спросил неожиданно даже для себя: — И если бы вы могли выбирать, вы не выбрали бы бессмертие? — Выбирать?.. — вскинула удивлённый взгляд Мелиан. — Я не могу выбирать. Если бы такой выбор встал, у него была бы причина, и всё зависело бы от неё, но я не желаю бессмертия и не ищу его. Я не хочу стать назгулом, а лордом Туором — едва ли смогу. — Я не имею в виду назгула, — качнул головой Джулиан. — Но что, если бы выбор был возможен? Если бы можно было просто… не умирать? Только теперь он понял, почему задавал эти вопросы, — и немедленно обругал себя: что за глупые мысли! Нынешний Нуменор и Амбер — это шило на мыло, и здесь куда больше шансов, что станет лучше. А ещё здесь её дом. Даже намёками и притворно-теоретическими вопросами не следовало об этом говорить! — Впрочем, это всё так, абстракции. Можете не отвечать, — добавил он, может быть, чересчур поспешно. — Если бы выбор был возможен, что-то должно было бы измениться, — задумалась Мелиан, внимательно глядя на него. — Не знаю… такой выбор обычно вставал перед теми, кто вступал в брак с кем-то иной расы. Королевна Лутиэн, лорд Туор, король Диор… Но каждый раз это было чудо, и я не знаю, что должны были бы совершить мы, если бы какой-то эльф полюбил меня, а я — его. Вернее всего, не было бы выбора. А если бы был… Я думаю, когда проходишь такой путь, который единственно может привести к праву выбора, ты меняешься очень сильно. Как госпожа Эльвинг, которая выбрала судьбу эльфов, боясь смерти. Я могу её понять. Она опустила руку в воду, точно ища в море ответа. — Остаться в Арде до её конца, с одной лишь надеждой, что конец не станет концом и мне… Знать, что мир состарится, и я вместе с ним, и не смогу уйти своей волей… Знать, что все, кого я любила, уйдут навсегда… Я не думаю, что сознательно хотела бы сменить одни потери на другие, лорд Эктелорн. Каждому даётся ноша по нему. Она отряхнула руку и улыбнулась: — Всю жизнь я знаю, что в определённом смысле попробую на вкус бессмертия — пусть и в малой дозе. Я проживу дольше всех своих друзей, скорее всего — дольше мужа и, может быть, дольше моих детей. Но позвольте узнать, почему вы спросили, лорд Эктелорн? Не понимаете, как можно не желать бессмертия, или это… что-то личное? — Не понимаю, — ответил он, и это была чистая правда, даже если совсем не искренний ответ. — Если бы мне предложили состариться и умереть, я бы определённо отказался, о каком бы сроке жизни ни шла речь. Но я… понимаю, что всё сложнее, что взамен вместе со смертью вы получаете что-то… ценное. Вот и пытаюсь понять, насколько оно ценно. Но, выслушав рассуждения Мелиан, он, пожалуй, начинал её понимать. — Вы бессмертны? — глаза Мелиан изумлённо расширились. — Я заметила, что вы не стареете, но думала, что вы просто долго живёте. — Да, бессмертен. Простите, я забыл, что вы не знаете. Мне следовало сказать это в начале разговора. Если станет совсем скверно, если опасность станет слишком прямой, — нужно будет предложить им, всей семье, уйти с ним в Амбер. Джулиан легко мог купить им хоть несколько домов в городе, хоть поместье где-нибудь за городом; легко мог сделать так, чтобы они никогда ни в чём не нуждались. Если на троне окажется какой-нибудь уж очень неприятный брат, можно будет попробовать провернуть это так, чтобы с именем Джулиана их никто не связал. В Амбере не так уж и сложно затеряться, если не лезть в круги аристократии… Только они откажутся, конечно. Слишком любят Нуменор, слишком неравнодушны к судьбам его людей; всех элендилей с собой не заберёшь. Но предложить всё равно нужно будет — если до этого дойдёт. Повисло долгое молчание, а потом Мелиан договорила негромко и не глядя на него: — Но я могла бы, наверное, согласиться на бессмертие. Если бы очень хотела. Бывают в жизни выборы, которые нужно делать, — и бежать от страха потери ещё хуже, чем пойти ему навстречу. Странный вышел разговор… — Понимаю, — слегка улыбнулся он. — Наверное, о таких выборах вообще нет смысла говорить абстрактно. Слишком многое решают обстоятельства. — Верно. Хотя абстрактный разговор помогает понять друг друга лучше, разве нет? — Пожалуй, — согласился Джулиан всё так же задумчиво. Да, наверное, он лучше понимал Мелиан теперь. Интересно, что она поняла про него?.. Почему-то ему было очень сильно не всё равно, что она о нём думала. Мелиан вдруг отвернулась и вскочила на ноги: — Ох! Я отвлеклась, и мы попали в течение… — кинулась к рулевому веслу она. — Кажется, домой мы вернёмся к ночи… Джулиан поспешил ей на помощь: нужно немало силы, чтобы развернуться из течения, и это была работа скорее для него. Какое-то время они были заняты тем, чтобы всё-таки взять обратный курс. Потом он слегка усмехнулся и развёл руками: — Ну, еду мы взяли… Правда, у вас ведь были на сегодня планы? — Планы были, — призналась Мелиан, — но я переживу их отмену. Господин Бэлзагар… — Ах, господин Бэлзагар, — протянул он и усмехнулся снова. — Ничего, он тоже переживёт. — Безусловно, — в голосе Мелиан прозвучало холодное презрение, и Джулиан понадеялся, что ей никогда не придётся говорить таким тоном о нём. — А вот предупредить родных, где я, стоит! — она протянула руку, подзывая чайку. Птица спикировала ей на руку, Мелиан погладила её по клюву и попросила: — Долети до дворца у гавани, расскажи, что я в порядке и вернусь, пожалуйста! Чайка сорвалась с руки. — Всё-таки нехорошо исчезать без предупреждения: времена тревожные. Так-то я могла бы вернуться, когда захочу. Хотя в столице такой прогулки и не поняли бы. Джулиан кивнул: — Да, о вас могли забеспокоиться. Хорошо, что есть… средство связи. Вернулись они действительно поздним вечером; он проводил Мелиан к её покоям и ушёл в свои. За ужином он перебирал события сегодняшнего дня — и не только сегодняшнего. До сих пор он списывал на дружескую симпатию то, как Мелиан всегда улыбалась при виде него, как охотно с ним общалась. Но сегодня… То, как она закончила рассуждения о том, что в Арду его привела судьба, цитатой из песни — и не какой-нибудь, а рассказывавшей чуть ли не о величайшей истории любви в истории Арды. То, как она добавила, что могла бы выбрать бессмертие, едва узнала, что он бессмертен… И тогда, когда он только приехал, она сразу нашла его взглядом; она совершенно непривычно, застенчиво улыбнулась; ему показалось, что она не хотела уходить, когда желала ему доброй ночи… Пазл собирался из множества разбросанных то тут, то там кусочков — а Джулиан дураком не был и в людях кое-что понимал. Он нравился Мелиан, нравился не как друг, а как мужчина. Желания воспользоваться этим не возникало совершенно. Даже если бы и вышло, даже если бы симпатия Мелиан оказалась сильнее её же убеждений — он слишком сильно её уважал. Да, конечно, она ему тоже нравилась. С самого начала нравилась, в общем-то. А уж теперь… Если бы он попытался, если бы сложилось, это была бы не интрижка на пару недель. Тогда, на корабле, задавая свой вопрос, он готов был забрать в Амбер её одну; сама эта мысль ни разу не возникала в разговорах с Анарионом… Но Мелиан не была женщиной, с которой была возможна интрижка, пусть даже не на пару недель, а на пару десятков лет. Мелиан была ему куда дороже, оставаясь другом, а не любовницей; Мелиан был нужен мужчина, который женится на ней и проведёт с ней всю жизнь. И что делать? А ничего, решил Джулиан, уже собираясь спать. Отстраняться совсем он не хотел, дружба с Мелиан была слишком дорога ему. А значит — быть очень осторожным, чтобы не ранить её чувств и не дать ложных надежд. Вот и всё. С этим решением он и заснул, не успев заметить в себе вызванной им горечи.

***

Странные настали времена в Нуменоре: быть элендилем ещё не считалось преступлением, зато за связи с эльфами, за старые книги, за дурное слово о Тху или короле могли наказать очень сурово. Элендили бежали с Острова, а дом князей — дом Сильмариэн — пытался помочь всем, кому мог. Не всё было в их силах — теперь, без официальных постов, без постоянного дохода от провинций. Джулиан знал, что Амандил продал дворец в столице и некоторые другие имения, но пока что речь шла не о бедности, а о том, что на спасение элендилей от Тху уйдёт изрядная часть капитала семьи. А ещё капитал утекал на госпитали — такие, как портовый, который удалось выбить у Бэлзагара; на школы — элендилям было запрещено учиться в академиях. Пришёл день, когда начальник порта почти что потребовал у Мелиан согласия. Она отказала — вежливо, но непреклонно. Джулиан вскипел от ярости, прослышав об этом: этого ублюдка только что не засыпали золотом, а ему было мало, ему подавай… Мерзавец! А не свернуть ли ему всё-таки шею — теперь, когда для дела от него никакой пользы?.. В конце концов он пришёл к выводу, что оно того не стоило: привлекать внимание было слишком опасно, а для того, чтобы это стало вопросом личной мести, Бэлзагар всё-таки натворил недостаточно — Мелиан он не трогал. Но после отказа стражи порта принялись буквально наизнанку выворачивать корабли элендилей. На одном поймали беглецов; Анарион примчался — с золотом — выручать их. — Осторожнее, — посоветовал Джулиан другу, когда тот собрался на помощь. — Не знаю, чего сейчас в Бэлзагаре больше: жажды золота или желания поквитаться за отказ. И всё-таки он полагал, что для серьёзных действий у Бэлзагара кишка была тонка. Может, выручить попавших в беду и не удастся, но это худший исход… Он ошибся: Анарион не вернулся. Первым делом Джулиан снова проверил тени. Всё по-прежнему: ощущения, но никаких результатов… Без этого сходу мчаться выручать друга, явно задержанного, было безумием. Если того золота, что Анарион прихватил с собой, не хватило, то деньги тут не помогут, а отбивать его силой… Он, может, и был на это способен, только потом-то что? Всех замешанных и всех свидетелей не перебьёшь! Нет, здесь нужен был план, и Джулиан ушёл в его составление. Время было: даже сейчас никто не посмеет убить Анариона, его отдадут под суд. На хороший исход рассчитывать нечего, но это даёт время… Хороший план никак не складывался: такие проблемы он умел решать или грубой силой, или влиянием; и то, и другое здесь не годилось… Не он один искал пути: Амандил приложил много усилий, разыскивая внука, Элендил сбивался с ног. Алфирин держалась спокойно, как всегда, и повторяла: «Найдётся. Вытащим». Исилдур сходил с ума от тревоги за брата. Никто ничего не знал. Анарион появился дома через десять дней. Он был мрачен, как туча, под глазом желтел уже уходящий синяк, и такой же украшал левую скулу, но он приехал сам, без стражи, в дорогой одежде, а глаза горели бешенством. Джулиан с трудом удержался от того, чтобы немедленно броситься его расспрашивать: первым делом другу нужно было поговорить с семьей… Он постучал к нему на следующее утро. Анарион сидел в кресле и чистил свой меч — верный признак очень плохого настроения, но навстречу Джулиану встал: — Ты! Я рад, что ты не натворил глупостей. — Это по твоей части, — в полушутку ответил он. — Я вообще отвратительно разумен. И крепко обнял друга. — Это говорит человек, ломанувшийся на назгула! — И считавший его самым обычным смертным, — возразил он с усмешкой, а потом посерьёзнел: — Выглядишь паршиво. Расскажешь? Или пойдём пофехтуем? — Не хочу фехтовать. Не тот случай. А рассказывать… обо мне как-то очень быстро доложили королю. Ну и всё. Доложили королю, значит. Хорошо, конечно, что королю до Анариона всё ещё было дело, только вот… — Не всё, — уверенно возразил Джулиан. Уж слишком вне себя был Анарион. — Если не хочешь рассказывать — не надо, но выглядишь ты так, как будто хорошенько выговориться тебе не повредит. — Выговориться!.. — зашипел Анарион, как его чёрная пантера Морни, когда её трогали за хвост. — Да нечего говорить! Он на меня смотрел, как будто я котёнок нашкодивший! Это за дачу взятки и побег осуждённых! Сперва расспрашивал, на кой мне всё это надо было, а потом махнул рукой: дескать, кто берёт — сам виноват! А я могу остаться в столице или проваливать на все четыре стороны! А про указ ты слышал?! — Указ? Видимо, нет. Что за указ? Пока всё звучало… даже слишком хорошо. Поразительный всё-таки Анарион человек: так злиться на то, что его не осудили… Но пусть ругается и шипит: ему нужно. — Королевский указ! О нашей семье, дескать, мы неприкосновенны теперь! Только личным королевским указом! Он… это он… Анарион швырнул тряпку, которой чистил меч, в стену и выдохнул: — Он считает, что это мы его бросили! Это были потрясающие новости, но Анариону не стоило видеть, как Джулиан был рад, и он не переменился в лице. — Вот оно что… — опустил он руку на плечо другу. — Оно так, к сожалению, часто бывает: когда творишь всякую мерзость, проще всего придумать себе кучу оправданий, обвинить кого угодно ещё и старательно в это поверить. — Уж конечно, проще! — Анарион схватил его за плечо. — Во всём Нуменоре тьма и беззаконие, но нас он не тронет, нас ему жаль! Мы его не поняли и потом пожалеем! Он… как он мог так поступить с дедом! Ладно бы со мной!.. — Мерзавец. Больше сказать было нечего. — Не говори так, — Анарион сбросил с плеча его руку. — Он всё-таки король. Но… Король тоже может быть каким угодно мерзавцем… Джулиан не стал этого говорить, но и брать слов назад не стал. Чуть успокоившийся Анарион встал, принёс тряпку и сам положил руку на плечо Джулиану. — Ладно. Будем делать, что можем. Я не приду просить пощады и буду бороться с Тху, сколько сумею! Спасибо за поддержку, Эктелорн… Вы-то тут как? — Теперь будем нормально, — заверил он. — Конечно, все тревожились; даже Морни твоя вылезла из вольера и пришла мне жаловаться, что соскучилась. Но теперь уже всё в порядке. — Безобразие, — улыбнулся Анарион, залился краской и уставился куда-то в сторону: — Слушай… А Айвенэль не приходила?.. Айвенэль была сестрой Айвендила, приятеля Анариона, и дочерью одного из андунийских лордов, тоже перебравшихся в Роменну. Джулиан медленно поднял одну бровь. — Приходила. Каждый день. Навещала твою мать. Кто знает, может, и сегодня придёт. — О, — Анарион вскочил. — Надо бы заехать… поблагодарить её, что она поддержала матушку! Хотя сейчас ещё, наверное, рано для визитов, — помрачнел он и сел обратно, коснувшись пальцами синяка. — Да ещё и это… Точно после драки! Чтоб ему… Джулиан усмехнулся шире. — Вообще-то выглядит довольно героически, — заметил он, похлопав Анариона по плечу. — А если ей можно рассказать, куда ты пропадал, так и подавно история подвига. Но сейчас лучше и правда не подрывайся, а то разбудишь ещё. — Нашёл героизм! Влип, разговор с королём этот, а потом просто отпустили, — мрачно возразил Анарион. — Нет, съездить нужно, но… — Ты не на ту часть истории смотришь, — парировал Джулиан. — Это всё последствия, а синяки ты получил, потому что пытался помочь попавшим в беду элендилям. Вот где героизм. Какой же Анарион иногда всё ещё мальчишка… — Это тоже не героизм, — совершенно серьёзно возразил тот. — Это просто долг. То, что я должен делать, а теперь, с этим указом, — должен делать вдвое больше. Остальных никто, кроме нас, не защитит. — Знаю. Я к тому, что эти синяки ничего не говорят о тебе, кроме хорошего. — Всё равно неприглядно… Что смешного?! — Я не смеюсь, — Джулиан поднял раскрытые ладони. — Считай, что радуюсь за тебя. Анарион вздохнул и тише спросил: — Так очевидно, да? — Довольно очевидно. — Она лучшая из всех, кого я встречал! — горячо и невпопад заявил Анарион. — Добрая, весёлая, красивая! И Морни ей нравится, и другие! Вы знакомы с ней? — Только мельком, — Джулиан был во дворце, когда Айвенэль приходила, но ему было не до знакомств. — Славная девушка. Красивой Айвенэль назвать было сложно, но она была удивительно милой и очень дружелюбной. — Очень! — Анарион весь сиял, говоря о ней. — Я вас познакомлю! Она лучшая. Самая лучшая! Джулиан ничего не мог поделать с тем, что его улыбка приобрела несколько снисходительный, хоть и по-доброму, оттенок. Да, разумеется, самая лучшая. Влюблённый мальчишка… Он нечасто напрямую чувствовал, насколько старше Анариона, но это был именно тот случай. А тот вдруг лукаво подмигнул: — Кроме тёти Мелиан, да? Джулиан удивлённо приподнял брови. — Не возьмусь судить, — как бы небрежно ответил он. Если Анарион считает, что Джулиан влюблён в Мелиан, — это скверно. Потому что это значит, что он чем-то дал повод к такому впечатлению, а значит, мог и саму Мелиан ввести в заблуждение… — Ладно, не лезу, — теперь ладони поднял уже Анарион. — Мне показалось так, ещё в Средиземье. — Боюсь, ты ошибся, — медленно покачал головой Джулиан. — Хотя леди Мелиан, без сомнения, очень приятная девушка. Через две недели после возвращения Анариона было объявлено о помолвке. Тот ходил сияющий, как начищенные эполеты, несмотря на то, что до свадьбы должен был пройти целый год. Делами жертвовать не выходило, но любую свободную минуту он теперь проводил с Айвенэль. Семьи — обе — не то чтобы не одобряли такой спешки, но Анарион был слишком молод для брака: едва за пятьдесят, а мужчины его рода обычно женились ближе к сотне. Но ему было всё равно. — Это даже лучше для Айвенэль, — твердил он, — после свадьбы королевский указ защитит и её тоже! С этим трудно было поспорить. Свадьбу отметили очень тихо — первую свадьбу в роду Сильмариэн, на которой молодые не поднимались на Гору. Просто облачились в белое и, взявшись за руки, с минуту молча смотрели на белую вершину вдалеке. А потом на них надели цветочные венки, и был пир, и танцы, и песни.