Пыль забытых преступлений

Коломбина появилась на свет, когда её сестре едва исполнилось пять. В этом возрасте мир уже имеет какой-то смысл, а воспоминания перестают быть размытыми фрагментами. Лаума помнила всё. Она помнила тот особенный, почти сакральный трепет, с которым родители встретили вторую дочь. Казалось, Коломбина была частью их общей мечты еще до того, как её первый крик нарушил тишину родильной палаты. Родители их были идеальными — из тех, кто отдает всего себя, не требуя ничего взамен. Лаума росла в окружении безусловной любви, не подозревая, насколько хрупким может быть это ощущение. Но реальность внесла свои коррективы. Если Лаума была воплощением здоровья и жизненной силы, то Коломбина с самого рождения казалась фарфоровой куклой — слишком хрупкой, слишком бледной, слишком... прозрачной. Их жизнь превратилась в бесконечную череду больничных коридоров, запаха спирта и приглушенных ночных разговоров родителей в дверном проёме. Для Лаумы это стало переломный моментом. Тогда она ещё не понимала, что родители не «выбирают» Коломбину, а просто пытаются спасти её. В глазах ребенка всё выглядело иначе: внимание родителей утекало к сестре, как вода сквозь пальцы, оставляя Лауму в сухой, пыльной пустоте. Пока Коломбина боролась за каждый вдох, Лаума училась бороться с одиночеством. Школа, друзья, новые знакомства — всё это стало лишь попыткой заполнить дыру внутри, пока дома тишина становилась всё более тяжелой и чужой. В младшей школе ненависть к сестре стала для Лаумы почти перманентным состоянием. Нет, это не была злость на Коломбину — скорее, на ту пустоту, которую она никак не могла заполнить. Больше всего Лауму ранили рассказы одноклассников. В школьных коридорах она то и дело натыкалась на невинные, светлые истории: как папа учил их кататься на велосипеде, как мама ела с ними мороженое в парке на выходных. Эти рассказы били наотмашь. Лаума смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает темная, липкая обида. Она знала, что это неправильно. Знала, что сестра не виновата в своей болезни. Но разум не мог совладать с тем яростным желанием просто закричать, что у неё тоже есть право на этих родителей, на эти выходные, на эту простую, обыденную радость. Но потом, когда Лаума перешла в среднюю школу, все поменялось. Коломбина начала выздоравливать — так стремительно и резко, что это казалось чудом. У сестры появился аппетит, она перестала быть прозрачной тенью, а на её бледных щеках, вопреки всем прогнозам, начал проступать едва заметный, живой румянец. В доме, который годами был пропитан тревогой, наконец-то воцарилось дыхание облегчения. Родители, казалось, выдохнули всю ту боль, которую копили годами. У них снова появились улыбки. А Коломбина пошла в школу, как и все её сверстники. В этот период Лаума словно получила назад своих настоящих родителей. Это не случилось в один миг, но постепенно привычный ритм жизни начал меняться. Родители снова стали замечать её — не как «старшую, которая должна быть сильной и самостоятельной», а как ребенка, которому нужно внимание. Школьные соревнования наполнились их присутствием, а на кухне вместо привычного напряжения воцарился уют — мама вновь позволяла Лауме помогать ей, а в её руках пропала та постоянная дрожь. Мама больше не нервничала, не вздрагивала от лишнего звука. И вместе с этим спокойствием из сердца Лаумы начала испаряться старая ненависть. Она уходила быстро, оставив после себя лишь легкий, едва уловимый осадок, который изредка напоминал о себе, но больше почти не затуманивал её взгляд. Для Лаумы все вернулось на свои места. Чтоже касается Коломбины... Чтож, болезнь отступила, но она будто выпила из девочки саму суть жизни. Коломбина пошла в школу как и все дети, но в отличие от них, она не имела никакого опыта общения с детьми своего возраста. В школьных коридорах, среди звонкого смеха, беготни и громких обсуждений каникул, Коломбина казалась инородным телом. Она не была изгоем в привычном понимании этого слова — над ней не издевались, её не травили. Она просто была... прозрачной. Слишком тихая, слишком неподвижная, она обладала пугающей способностью растворяться в пространстве. Когда сверстники пробегали мимо, сталкиваясь плечами и обмениваясь шутками, они словно не замечали её присутствия, проходя сквозь неё, как сквозь легкий туман. Её стеснительность не была милой или очаровательной; она была глухой, почти осязаемой стеной, которую никто не хотел пробивать. Коломбина сидела за партой, глядя в окно или в тетрадь, и в её глазах застыло то самое выражение глубокой отстраненности, которое бывает у людей, привыкших существовать в пространстве, где их никто не слышит. Эта дистанция не исчезала и в стенах их собственного дома. Дома Коломбина не становилась другой — она просто переносила свою тишину из школы в их общую гостиную. Она не издавала ни звука, не требовала ни внимания, ни сочувствия, будто устала от этого всего. Лаума, в надежде окончательно очистить свое сердце от яда былой ненависти, сделала попытку окончательно вернуть все на свои места и сделать все так, как должно было быть с самого начала. Она хотела стать для Коломбины настоящей старшей сестрой. Лаума искренне верила, что если она проявит достаточно тепла, если она протянет руку, то лед этой странной, болезненной отчужденности наконец растает. Она пыталась инициировать разговоры, расспрашивала о школьных днях, предлагала вместе порисовать или посмотреть фильм, стараясь придать своему голосу ту мягкость, которой ей самой когда-то так не хватало. Однако Лаума быстро, почти болезненно осознала тщетность своих усилий. Каждый раз, когда она пыталась подступиться к сестре, она натыкалась на мягкое, но непробиваемое сопротивление. Это не было грубостью или капризами — Коломбина не отталкивала её. Она просто не реагировала. На вопросы она отвечала односложно, короткими «да» или «нет», после чего снова погружалась в свою внутреннюю тишину. В глазах сестры не было ни интереса к Лауме, ни раздражения, ни радости от её компании — лишь вежливое, бесконечно усталое безразличие. Пытаться подружиться с Коломбиной было всё равно что пытаться согреть ладонями замерзшее зеркало: ты прикладываешь усилия, тратишь тепло, но вместо того, чтобы зацвести, поверхность лишь покрывается мутной дымкой, и ты остаешься один на один со своим собственным отражением. Лаума чувствовала, как её энтузиазм разбивается о эту тишину, оставляя после себя не злость, а странную, щемящую пустоту. Со временем старшая дочь пришла к странному, почти философскому принятию поведения сестры. Она смирилась с тем, что сфера их отношений никогда не придет в «правильный», гармоничный ритм, к которому она привыкла в других аспектах своей жизни. Лаума не стала обижаться или закрываться в ответ; она просто научилась сосуществовать с этой тишиной, сделав её фоновым шумом своей повседневности. Она продолжала жить, строить свои планы и двигаться вперед, оставив Коломбину в её безмолвном, герметичном мире. Годы пролетали, словно страницы книги, которую перелистывают слишком быстро. Средняя школа, наполненная драмами и поиском себя, пронеслась для Лаумы так же незаметно и бесшумно, как и старшие классы. Окончив школу с почти идеальными оценками, старшая дочь стала для родителей воплощением успеха и гордости. Каждая её грамота, каждая похвала от учителей становились для них подтверждением того, что их усилия не прошли даром. Коломбина же быстро стала отличницей — её тетради были безупречны, а ответы на уроках, когда её всё же решались спросить, были точными и лаконичными. Но Коломбина так и не обрела «своих» людей. В её школьном рюкзаке не было записок от подруг, её телефон не вибрировал от сообщений, а на переменах она по-прежнему оставалась тем самым призраком, мимо которого проходили толпы шумных подростков. Она была функциональна как ученица, но абсолютно невидима как личность. Когда пришло время поступать в университет, Лаума сделала это решительно. Переезд из родительского дома был для неё сначала скорее печальным событием, но вскоре она обрела новое счастье в другом месте. Она сменила привычные стены на шумные аудитории и новую независимость, внося с собой энергию, которая всегда требовала масштаба. В родительском же доме воцарилась иная атмосфера. Родители, глядя на младшую дочь, видели её отстраненность, её пугающую самодостаточность и отсутствие социальных связей. Но они больше не пытались это исправить. За годы, прошедшие с момента её болезни, их восприятие изменилось: они привыкли к этой странной, тихой версии ребёнка. В их глазах её молчаливость была лишь ценой, которую она заплатила за то, чтобы просто быть живой. Для них, измученных годами тревог за её здоровье, было важнее видеть, что она дышит, ест и учится, чем то, что она смеется в компании сверстников.

***

Университетские годы пронеслись для Лаумы в том же стремительном, почти лихорадочном темпе, что и школьные. Жизнь превратилась в бесконечный цикл лекций, экзаменов, новых знакомств и попыток построить свой собственный, независимый мир. Она росла, менялась, наполнялась амбициями, и старый родительский дом постепенно становился лишь пунктом назначения для редких визитов по праздникам, а не местом силы. И вот, наступил момент нового переезда. Жизнь снова требовала перемен, снова заставляла собирать себя по кусочкам, упаковывая в картон и скотч. Лаума стояла посреди комнаты, окруженная огромной горой коробок.Переезд — это всегда странное состояние: ты одновременно и созидатель своего будущего, и археолог собственного прошлого. В процессе сортировки вещей люди часто находят то, о чем давно забыли: старые билеты в кино, засохшие цветы, записки, которые казались важными несколько лет назад, но теперь выглядели нелепо. Лаума небрежно выгребала вещи из глубокой коробки с сувенирами, привезенными из поездок, когда её пальцы наткнулись на что-то твердое и прохладное. Это была тяжелая деревянная рамка, украшенная искусной резьбой. Она была красивой, немного старомодной, с мягким оттенком дуба. Лаума на мгновение замерла. Она не могла вспомнить, откуда у неё эта вещь, но в памяти всплывал смутный образ: вроде бы она стояла на её рабочем столе всегда, а вроде появилась незадолго до университета. Она забрала её с собой тогда, и вот теперь она снова была здесь, среди хаоса упаковки. Лаума осторожно вытряхнула из рамки защитное стекло и достала сам снимок. На фотографии Лауме было семнадцать — она была совсем юной, но уверенной, с легкой, почти триумфальной улыбкой. Рядом с ней, прижавшись плечом, сидела двенадцатилетняя Коломбина. Её глаза на фото казались ясными, а лицо — мягким, лишенным той пугающей, застывшей отстраненности, к которой Лаума привыкла за последние годы. Позади них, обнимая дочерей за плечи, стояли родители. Они все улыбались — искренне, тепло, так, как улыбаются люди, которые абсолютно уверены в своем счастье. Снимок дышал уютом. Он пах домом, летом и безопасностью. На мгновение Лауме показалось, что она может услышать смех из этого кадра. Но следом за этим теплом пришло странное, тягучее чувство. Где-то глубоко в груди, под ребрами, что-то скрипнуло и заныло — так ноет старая рана, о которой ты забыл, пока не заденешь её случайно. — Давно это было... — прошептала она в пустоту комнаты. — Я уже и забыла. Сердце сжалось от странной смеси ностальгии и горечи. Ей стало неловко за то, насколько чужой на самом деле была эта сцена. Лаума решила, что не будет рисковать: рамка была слишком ценной, чтобы везти её в таком виде. «Просто переложу фотографию в альбом, чтобы не повредить при переезде», — подумала она, действуя машинально. Она взяла снимок в руки, собираясь аккуратно сложить его в папку, и по привычке, не задумываясь, перевернула его. Большинство людей делают так автоматически — ищут дату, место или чью-то подпись. Но то, что она увидела на обороте, заставило её замереть. Лаума почувствовала, как воздух застрял в горле. Её рот слегка приоткрылся от неожиданности. На пожелтевшем картоне, аккуратным, округлым и удивительно нежным почерком, было выведено: «Ты совсем скоро уедешь... Мне от этого грустно. Не забывай нас. Пожалуйста». И под словами — крошечное, едва заметное сердечко. Мир вокруг Лаумы на секунду замолк. Ворчание проезжающих машин, шум перфоратора из соседней квартиры, тиканье часов — всё исчезло. Осталась только эта надпись. Она не нуждалась в расшифровке. Этот почерк точно принадлежал Коломбине. В груди Лаумы что-то болезненно екнуло, а на глаза мгновенно набежала влага. Она смотрела на эти слова, и они жгли ей пальцы. Вся её уверенность в том, что сестра — это холодная, непроницаемая стена, рассыпалась в прах. Ей стало так жаль. И это было не то жалостливое чувство, которое испытывают к чужой беде, а глубокое, искреннее, разрывающее на части раскаяние. Ей стало жаль Коломбину, которой, оказывается, было грустно. Ей стало жаль саму себя — за то, что она была так ослеплена своим «правильным» миром, своим успехом и своей понятной жизнью, что не заметила, что её сестре с ней было... Интересно? «Не забывай нас» Неужели Коломбина все же не была равнодушной. Она не была пустой. Она просто любила так, как умела — молча, глубоко и запрятав свои чувства в самые темные углы. Ей правда было больно от переезда сестры. И Лаума, стоя среди коробок своего нового будущего, вдруг остро осознала, как много она потеряла, считая, что всё уже давно решено. Она прикусила губу, чувствуя на языке металлический привкус крови. Это была привычка — проявлять силу через физическую боль, когда слова застревали в горле. Взгляд Лаумы был прикован к лицам на фото. Коломбина. Сестра. Человек, который был ведь всегда был её частью, но казался ей чужим и недосягаемым призраком. В груди жгло чувство вины. Лаума смотрела на это изображение и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается и тут же связывается заново, но уже гораздо туже, жестче. Она выдохнула. Тяжело, со свистом, будто из легких выходил весь накопленный за жизнь страх и сомнения. Тогда она поняла. Она должна попытаться. Снова. Лаума знала, что это звучит почти безумно. Она понимала, что это не будет похоже на сказку, где две сестры обнимаются и плачут от счастья. Это будет долгий процесс. Но Лаума больше не собиралась опускать руки. Она смотрела на фото и мысленно давала клятву. Она поедет в родительский дом. Она не просто навестит их — она будет возвращаться туда снова и снова, чтобы строить мосты. И она будет пытаться наладить контакт вновь и вновь. Раз, другой, десятый, сотый. Если Коломбина будет возводить стены, Лаума будет искать в них трещины. Если сестра будет молчать — Лаума будет учиться говорить за двоих. Ей было страшно? Да. Она знала, что это будет не просто сложно — это будет невыносимо. Она была готова к тому, что в какой-то момент ей захочется развернуться и сбежать, бросить всё, признать поражение и убедить себя, что всё это было напрасно. Она была готова к тому, что её усилия будут выглядеть жалкими и бесполезными в глазах окружающих. Но она не отступит. Даже если всё будет идти прахом. Даже если она будет чувствовать себя дурой, пытающейся согреть лед. Она сделает это. Она обязательно это сделает. Пальцы сильнее сжали фото. Лаума медленно подняла голову, оглядывая остатки своей прежней жизни. « Я все обязательно сделаю... Но сначала... Сначала — переезд», — стало финалом её долгих размышлений.

***

Когда переезд наконец был завершен, Лаума бессильно опустилась на диван. Комната еще пахла картоном и пылью, а эхо пустых пространств гуляло под потолком, напоминая о том, сколько сил было потрачено. Она протянула руку и коснулась рамки с фотографией, которая теперь занимала почетное место на журнальном столике в гостиной. Глядя на застывшие лица на снимке, она сделала тяжелый, рваный вдох — так человек решается на нечто изматывающее, на что не хватит сил, если не заставить себя силой воли, — и затем достала телефон. Пальцы слегка дрожали, когда она набирала сообщение матери: «Я сегодня приеду». Спустя мгновение она уже нажала кнопку вызова такси, словно этот механический жест мог запечатать решение, которое уже невозможно было отменить. Лондон встретил её привычной, вязкой серостью. Когда машина тронулась, Лаума откинулась на кожаное сиденье, чувствуя, как вибрация двигателя проникает в самые кости. За окном разворачивался привычный калейдоскоп мегаполиса. В этот день дождь не просто шел — он обволакивал город, превращая улицы в зеркальные лабиринты. Лаума прижалась лбом к прохладному стеклу. Пешеходы, похожие на серые тени, в спешке пробирались сквозь потоки воды, пряча лица под зонтами или в глубоких капюшонах. В их порывистых движениях, в том, как они пригибались к земле, стараясь не намочить подолы пальто, ей виделось что-то такое живое, настоящее. Каждый прохожий куда-то бежал, куда-то стремился, а она... она просто ехала навстречу прошлому, которое пугало её своей неопределенностью. «Правильно ли это?» — этот вопрос пульсировал в висках в такт дворникам, счищающим воду с проезжей части. Семь лет. Цифра казалась огромной, почти нереальной. Коломбина больше не была той маленькой девочкой, изображенной на снимке. За эти годы она выросла, изменилась, обрела свой собственный мир, в который Лауме, возможно, больше не было входа. Страх сковал грудь: а что, если за это время Коломбина окончательно замкнулась в своей скорлупе? Что, если тишина, установившаяся между ними, стала непреодолимой пропастью? Последняя встреча — прошлое Рождество — всплыла в памяти фрагментом. Дом был украшен прекрасно, мама очень долго над этим старалась. Все веселились и было довольно хорошо, но... Она и Коломбина... Слова как обычно застревали в горле, дежурные фразы о погоде и здоровье казались пустыми и фальшивыми. Они смотрели друг на друга, но не видели. Лаума закрыла глаза, но перед мысленным взором все равно стояло лицо сестры. Она боялась, потому что знала, что увидит в её глазах не радость встречи, а лишь безразличие. Машина замедлила ход, преодолевая неровности дороги. Огни фонарей расплывались в каплях на стекле, превращаясь в размытые золотистые пятна. Лаума почувствовала, как сердце пропустило удар.Такси свернуло на знакомую улицу. Знакомые очертания деревьев, чей силуэт едва угадывался в сумерках, и мягкий свет, льющийся из окон домов. Вот оно. Родительский дом. Машина остановилась. Дверь открылась, впустив внутрь запах мокрого асфальта и свежести дождя. Лаума вышла на тротуар, чувствуя, как капли мгновенно оседают на её плечах. Она стояла перед дверью, глядя на знакомый фасад, и понимала: назад пути нет. Дверь родительского дома открылась с тем самым знакомым, чуть надтреснутым звуком, который Лаума не слышала целую вечность. Внутри было тепло, и этот уютный, обволакивающий жар мгновенно столкнулся с сырым холодом, который она принесла с собой с лондонских улиц. Воздух здесь был другим — густым, пропитанным ароматами корицы, ванили и чего-то неуловимо домашнего, что заставило её сердце болезненно сжаться. Из глубины дома, со стороны кухни, доносились ритмичные звуки: стук ножа о доску, негромкое бульканье и свист закипающего чайника. — Лаума, дочка. Это ты? — голос матери донесся из кухни, теплый и отчего-то немного встревоженный. — Да, мам. Это я, — отозвалась Лаума, стараясь, чтобы её голос звучал твердо, хотя в груди всё дрожало. Послышались быстрые шаги, и в дверном проеме появилась мама. Она выглядела именно так, как и детстве: домашняя, немного суетливая, в простом фартуке, с полотенцем в руках. Увидев дочь, она на мгновение замерла, а затем, забыв обо всем на свете, пошла навстречу. — Ох, Лаума! — мама обняла её так крепко, словно пыталась защитить от всего мира, или, возможно, удержать от того, чтобы Лаума снова не исчезла. — Как же я рада тебя видеть! Боже, ты совсем исхудала, совсем за здоровьем не следишь... Лаума уткнулась лицом в её плечо, вдыхая знакомый запах стирального порошка и домашнего уюта. На мгновение ей захотелось остаться в этом объятии навсегда, спрятаться от всех тревог и вопросов. Но реальность мягко потянула её за собой. — Пойдем на кухню, милая. Ты промокнешь, нужно согреться, — мама взяла её за руку и повела в сердце дома. Кухня была залита мягким, янтарным светом. На плите уже вовсю шумел чайник, а из духовки доносился божественный аромат — там доходил до готовности её любимый пирог, с золотистой корочкой и тягучей начинкой. Мама ловко орудовала чашками, разливая горячий чай по фарфору. — Папа на работе? — спросила Лаума, присаживаясь на высокий стул и чувствуя, как тепло чашки начинает согревать озябшие пальцы. — Да, задержится сегодня, — кивнула мама, ставя перед ней тарелку с нарезанным пирогом. — Проекты, сама понимаешь. Но он будет к ужину. Наступила короткая пауза, наполненная уютным шипением чайника. Лаума сделала глоток, чувствуя, как напиток разливается по телу приятным теплом. — Как у тебя дела, дорогая? Как жизнь? — мама смотрела на неё с той особенной, пронзительной заботой, которая всегда заставляла Лауму чувствовать себя маленькой девочкой. — Все хорошо, мам, правда, — Лаума постаралась улыбнуться, и на этот раз улыбка показалась ей чуть менее натянутой. — Я устроилась в одну очень престижную фирму. Работа сложная, но интересная. И... я совсем недавно переехала. Нашла квартиру получше, побольше, в более спокойном районе. — Престижная фирма? Ты ж наша гордость! — мама просияла, и в её глазах мелькнула искра искренней радости. — Ты всегда была целеустремленной. Я всегда знала, что у тебя всё получится. — Слушай, Лаума... Скажи, что случилось? Почему ты так вдруг решила приехать? — Мама внимательно посмотрела на дочь, давая ей пространство для правды. — Да вот... я разбирала старые вещи, — начала Лаума, и её голос стал тише. — И нашла ту нашу фотографию. Помнишь? Где мы все вместе. Мне тогда было семнадцать. Она сделала паузу, пытаясь подобрать слова. — Я перевернула её... и увидела надпись на обороте. Её написала Коломбина. Она подписала, что ей очень грустно из-за моего отъезда. Что она надеется, что я вас не забуду. Лаума подняла глаза на мать, и в них блеснули слезы, которые она больше не могла сдерживать. — Я поняла, что была не права, что я не хочу быть ей чужой. Я хочу... я хочу попробовать всё исправить. Наладить с ней контакт, заново. Она сглотнула, и её голос сорвался на шепот, полный боли и самобичевания: — Мама, скажи... ведь ещё не поздно? Мне так страшно. Мне так грустно от мысли, что я почти даже не пыталась тогда. Я, наверное, такая плохая сестра... такая эгоистичная... Мама не стала перебивать. Она медленно обошла стол, подошла к Лауме и снова обняла её, на этот раз сидя рядом на соседнем стуле. Её ладонь, теплая и мягкая, легла на щеку дочери, стирая одинокую слезу. — Глупенькая моя, — тихо, но твердо сказала она. — Плохие сестры не едут через весь город, терзаясь совестью. Ты просто запуталась, Лаума. Мы все иногда теряемся в собственной жизни. Знаешь, нам с папой тоже довольно тяжело выводить не на разговоры. Но ты вернулась. И это самое главное. Лаума закрыла глаза, позволяя словам матери проникать в самые глубокие уголки её души. Тяжелый камень, давивший на грудь, стал чуть легче. — Коломбина сейчас на занятиях, — мама мягко отстранилась, стараясь сменить тяжелую тему на что-то более светлое. — Она скоро вернется. А пока мы ждем её и папу, давай не будем сидеть без дела. Поможешь мне? Нам нужно приготовить что-нибудь особенное для ужина. Лаума вытерла глаза и кивнула. Это было именно то, что ей сейчас требовалось — не долгие разговоры о чувствах, а простое, осязаемое действие. Кухня снова наполнилась жизнью. Они хлопотали вместе: Лаума чистила овощи, чувствуя, как аромат свежей зелени и земли перебивает запах дождя, а мама помешивала соус в большой кастрюле. Они говорили о пустяках — о новом рецепте, о соседях, о погоде. Лаума вновь была дома. И, несмотря на страх перед предстоящей встречей с Коломбиной, в глубине души у неё затеплилась крошечная, робкая надежда, что тишина между ними наконец-то будет нарушена чем-то, кроме неловких фраз. Вскоре наступил вечер. Дождь на улице наконец-то перестал неумолимо барабанить. И вот вернулся отец. Он вошел в дом, тяжело дыша, с кожаным портфелем в руках и привычным выражением усталости на лице. Но стоило ему увидеть Лауму, сидящую за обеденным столом, как вся его усталость мгновенно испарилась, сменившись искренним, почти детским изумлением. — Лаума? — он замер в дверях, не веря собственным глазам. — Дочка? А чего ты вдруг? — Приехала навестить вас, пап, — Лаума поднялась, чтобы обнять его. Он обнял её крепко, пахнущий прохладой улицы и офисной бумагой. Его шок быстро сменился теплотой, и он принялся осыпать её вопросами, смешивая радость от неожиданного визита с попытками понять, не случилось ли чего. Ужин был готов. На столе дымилось основное блюдо, стояли тарелки, приборы, аромат домашней еды наполнял комнату. Но за столом не хватало одного человека. Лаума и мама то и дело бросали взгляды на настенные часы. — Странно, — негромко произнесла мама, поправляя салфетку. — Коломбина всегда возвращается вовремя. Занятия закончились еще час назад. — Может, задержалась в библиотеке? — предположил отец, накладывая себе порцию. — Наверное, ты прав, — мама улыбнулась, но улыбка вышла какой-то натянутой. — Значит, задерживается. Ничего страшного. Прошел еще час. Ужин был съеден, посуда была убрана, но чувство неловкого ожидания продолжало висеть в воздухе, как тяжелый туман. Лаума сидела в кресле в гостиной, глядя в окно, за которым сгущалась непроглядная тьма. Она чувствовала, как внутри неё, под слоем облегчения от встречи с родителями, начинает ворочаться холодное, липкое предчувствие. — Лаума, ты не пробовала ей позвонить? — мама вышла из кухни, нервно теребя край фартука. — Я уже трижды ей набрала. — Нет, мам. Она не отвечает? — Да, она просто не берет трубку. Это совсем на неё не похоже. Коломбина никогда не игнорирует мои звонки, если только не спит или не забыла телефон в аудитории. Отец, до этого момента сохранявший спокойствие, поднялся со своего места. Его лицо стало серьезным, а в глазах появилась та жесткая сосредоточенность, которая обычно появлялась у него только в моменты настоящих кризисов на работе. — Дай-ка я попробую, — сказал он, беря свой телефон. — Может, сеть барахлит. Тишина, последовавшая за длинными гудками, была оглушительной. Никаких ответов. Ни одного короткого «алло». Только монотонный, бездушный гудок, который с каждым разом казался всё более зловещим. — Это не к добру, — прошептала мама, и её голос дрогнул. — Дорогой, она не говорила тебе, может у неё сегодня ещё какие-то занятия? Хотя так поздно уже... — Нет, она ничего мне не говорила. Мама, уже не скрывая нарастающей паники, схватила телефон и начала лихорадочно набирать номер деканата или старосты группы. Лаума наблюдала за ней, чувствуя, как сердце начинает биться в горле, сбиваясь с ритма. Она видела, как лицо матери бледнеет, как меняется выражение лица отца — от легкой обеспокоенности до глухой, парализующей тревоги. Наконец, мама опустила руку с телефоном. Она смотрела в пустоту перед собой, и в этом взгляде застыл первобытный ужас. — Что там? — резко спросил отец, подходя к ней. — Что она сказала? Мама сглотнула, и этот звук показался Лауме хрустом ломающейся кости. — Она... она сказала, что Коломбины сегодня не было в университете, — голос матери был едва слышным, почти неразличимым шепотом. — Она не пришла на первую лекцию. И на вторую тоже.