Νάρκισσος

«Из него самого истекает чувство влюбленности, – ты видишь, как, охваченный страстью к собственной прелести, он бросает на воду молнии своих взоров» (Павсаний, «Описание Эллады»)       Бывают такие дни… Что-то внутри Коменданта похрустывает, поскрипывает зубами. Тьма в нём искрит, предвосхищая рождение чистого, жадного пламени, жаждущего спалить всё, что окажется рядом. Сегодня такой день. О, да, определённо. Майрон сжимает в кулак густо испачканную красным кисть, медленно разжимает, наслаждаясь ощущением влажной липкости в ладони и между пальцев. Его одежда пропиталась чужой кровью, слюной, мочой. Всем, что может вытекать из тела, когда его разделывают на живую. Война в самом разгаре. После прорыва темными осады Ангбанда тюрьмы крепости под завязку набиты пленными. Иногда комендант сам распределяет их по камерам. Заталкивает внутрь, утрамбовывает так плотно, что становится нечем дышать. Потом отбирает жертв для пыточной. Ходит, смотрит, тычет пальцем, чтобы вывели к нему. Никто не может понять принципа, которым он руководствуется при отборе, но лишь потому, что никакого принципа нет, только слепая случайность, уравнивающая всех.       Сегодня майа разбирает на части жизнь до тех пор, пока она не теряет форму, хоть сколько-то приближенную к тому, чем она была. В этом нет привычных смыслов, это акт чистой воли Майрона, не подкрепленный ни необходимостью, ни хоть какой-то логикой. Чистое «Я так хочу». И оттого это действие наполняется для майа смыслом новым, стоящим над и за пределами всех аргументов разума, которые лежат обычно в основе его решений. Майрон делает это потому, что это никому не нужно, даже ему самому. И он низводит тем самым ценность уничтожаемой им жизни до абсолютного нуля. Он расчленяет, потрошит, превращает в груду бесформенной плоти только лишь за тем, чтобы расчленять и потрошить. Смерть бессмысленна. Жизнь бессмысленна. Майрон забрал все смыслы. Проглотил, переварил и выблевал своим пленникам в лицо. Хотя нет. Ни у кого из них лиц не осталось. Камера наполнена телами со срезанными лицами, выскобленными до розовато-белых черепов. Головы, предплечья, бедра, кисти, пальцы, стопы, разделённые надвое тела. Мясо, мясо, мясо, которое майа даже не скормит мелькоровым драконам. Потому что всё это его, майроново, послание миру. Послание, в котором нет ни одного слова и ни одной мысли. Ничего. Всепоглощающее Ничего.       Живых эльфов в камере не осталось. Майа обводит взглядом проделанную работу, подцепляет мизинцем длинный, светлый волос, попавший в рот, вытаскивает. Его собственные волосы больше не огненно-рыжие, они свисают потемневшими от влаги сосульками вдоль лица, липнут на лоб и щёки. Майрон замирает ненадолго, наслаждаясь абсолютной тишиной, сменившей наконец надрывные вопли и рыдания. После начинает раздеваться. Он сбрасывает одежду на пол там, где стоит, остаётся абсолютно голым. Его бледное тело покрывается мурашками, босые ноги ступают в гущу нарубленной плоти и внутренностей. Член встаёт почти сразу, поднимаясь к животу. Несколько раз Майрон переступает на месте, слушая хлюпанье, чавканье из-под ног, ощущая, как скользкая, холодная масса просачивается между пальцев. Натоптавшись вдоволь, майа подходит к решётке, выкрикивает:       — Эй!       Почти в тот же миг с другой стороны решётки появляются два орка, склоняют головы в молчаливом внимании. Голый комендант их не удивляет, их давно уже не удивляет ничего в Железной крепости.       — Зеркало сюда принесите. Большое. — Майрон двумя руками берётся за прутья решётки, прислоняясь к ней лбом.       Орки не задают лишних вопросов и исчезают, чтобы скоро вернуться с зеркалом в полный рост. Они заносят его в камеру и прислоняют к стене по указанию майа. Оставшись снова в одиночестве, Майрон подходит к зеркалу почти вплотную. Разглядывает своё тело, гладит неторопливо узкие бёдра, живот, грудь. Заводит руки назад, сжимает ягодицы сильно, до будущих синяков. Шипит сквозь зубы, глядя, как член подёргивается в ответ на грубые ласки. Майа хочется спицу в уретру, но его игрушки для подобных вещей в спальне, и вокруг нет ничего, совершенно ничего подходящего. Всё заляпано кровью, кишками и их содержимым, и Майрон лишь вздыхает, решая и вовсе не трогать себя за член, чтобы потянуть время и не кончить слишком скоро.       Он делает несколько шагов назад, снова ступает в кровавую, липкую кашу. Встаёт на колени, разводит их в стороны. Майрон улыбается своему отражению – широко, остро, одержимо. Тело его изгибается волной, снова и снова. Он скользит промежностью и мошонкой в остывшем уже, мягком месиве из срезанного им же мяса и выпущенных, вытянутых наружу внутренностей. Улыбка постепенно стекает с лица, опуская вниз уголки губ, раздуваются хищно ноздри, в глазах плавится, кипит красноватое золото. Майрон раздвигает колени ещё шире, под ними не так много чужой плоти, и кожа ссаживается о каменный пол. Он опускает лицо, разглядывает собственный член, чистый, почти белый на фоне остального тела, покрытого мазками потемневшей, несвежей крови. Майа сгибается в дугу, выпускает густую слюну, попадает прямо на головку. Стонет, глядя, как глянцевый плевок стекает по члену, мешаясь с подтекающим предэякулянтом. Майрон выпрямляется, выгибает спину до спазма в пояснице, закидывает лицо к потолку. Он снова заводит руки за спину, сцепляя до хруста пальцы. Ему нравится терпеть, бороться с разрывающим его желанием схватиться за свой член. Дышит шумно, глубоко, до звона в ушах. Сглатывает запах пыточных застенков, смакуя проступающий на языке железистый, терпкий привкус.       Чего-то не хватает майа для полноты ощущений. Несколько секунд он разглядывает потолок над собой, облизывает нервно губы. После поднимается на ноги, чтобы снять со стены шейные кандалы. Размыкая замок, он надевает их на себя. Вертит несколько раз головой, чтобы лучше прочувствовать грубость ошейника, которым он сам лично удавил ни один десяток квенди. Они хватались за шершавый металл, пытаясь просунуть под него пальцы, выкатывали глаза, пускали слюни, пока Майрон упирался коленом им между лопаток, натягивая двумя руками цепь и сжимая до скрипа челюсти. Они трепыхались, хрипя от удушья – он трепетал от ярости и предвкушения их смерти. Майрон любит смерть. Майрон и есть смерть. Майрон любит себя. Всегда любил и всегда будет. До одури, до душного жара в голове и груди, до желания приволочь в камеру зеркало, чтобы смотреть и смотреть на себя, на своё заласканное собственными руками тело, содрогающееся в спазмах накатывающего оргазма.       Теперь Комендант готов. Вслушиваясь всем существом в ноющую тяжесть в паху, он наконец-то берётся за текущий, пылающий от распирающей крови член. Первое прикосновение самое острое. Майрон вскрикивает, стягивая резко к основанию тонкую кожу, сжимает пальцы. Он давит и давит, сгибаясь слегка вперёд, чувствуя частую пульсацию в пальцах. Головка члена в его руке багровеет, набухает до колкого, едкого ощущения, что вот-вот начнёт сочиться свежей кровью. Майа делает несколько шагов к зеркалу, и цепь глухо позвякивает от каждого его шага. Не выпуская член из ладони, он ведёт другой рукой по телу от живота вверх. Обводит пальцами левый сосок, сдавливает до боли. Боль эта отправляет новый толчок в низ живота, и майа снова громко, надрывно стонет, ловя ладонью истеричные подёргивания пережатой, перевозбуждённой плоти. Майрон разгоняется сразу, дрочит быстро, отрывисто, на грани новых болезненных ощущений. Кончает он тоже быстро и бурно. Белесые струи выплескиваются на изгвазданный пол, впитываются в побуревшую уже на воздухе кашу из плоти и крови. Хватая ртом воздух и выжимая из себя последние капли, Майрон почти сразу чувствует, что хочет ещё. Но хочет теперь иного.       Он видит в отражении тело в углу за своей спиной. Вот, что ему нужно. Майрон бросается к трупу и, схватив за запястье, тащит к зеркалу. Не до конца отрезанную голову сворачивает в сторону, шея открывается почерневшим разрубом. Майрон усмехается – похоже на откинутую крышку кувшина. Подтащив тело ближе, майа укладывает его головой к зеркальному стеклу. Ниже начала бёдер от эльфа ничего почти не осталось, всё срезано, срублено по частям. Тело всё еще пахнет палёным мясом – майа прижигал раны, чтобы гость его скромной обители не истек раньше времени кровью. Но всё это Майрона мало волнует, особенно сейчас, когда он хочет проникновения хоть чего-то в себя так сильно, что останавливается на миг, тянет дрожащую руку назад и вставляет в себя один палец, сразу и до конца. Блаженно выдыхает, прикрывая на секунду глаза, но почти сразу выдёргивает руку и снова берётся за дело. Из вороха своей сброшенной на пол одежды Майрон достаёт кинжал. Несколько секунд он разглядывает впалый, выпотрошенный живот трупа. Держаться не будет. Не в чем. Майрон усаживается на остатки бёдер, замахивается и двумя руками вонзает кинжал в грудину по самую рукоять. Вот так лучше. Рукоять кинжала торчит из бледной, синеватой груди, пробитой лезвием, как эрегированный член.       Майрон подползает ближе к рукояти, примеряется. Он начинает опускаться ниже, но, ещё не коснувшись даже трепетно подрагивающим от похотливой одержимости входом гладкой, отполированной поверхности, исторгает из себя долгий, придушенный будто стон. Он тянет и тянет стон этот, насаживаясь глубже, натягиваясь сильнее. Рукоять не слишком толстая, и кажется, что её мало, чтобы растянуть майа до той степени изъязвляющего фэа удовольствия, к которому он привык, трахаясь с Мелькором. Но сейчас майа не хочет секса ни с кем, кроме себя самого. И потому наклоняется, утягивая кинжал немного вперёд, под иным углом. Он упирается руками в плечи мёртвого эльфийского тела и плавно двигает бедрами, ища соприкосновения ещё не нагревшегося от тела металла и камня с простатой. Майрон знает себя слишком хорошо, чтобы не найти желаемого очень и очень быстро. Теперь стоны майа граничат со вскриками, и ему это нравится. Он слушает свой непривычно высокий, надрывающийся голос и захлёбывается возбуждением. Майрон раскачивается всё сильнее, то почти соскальзывая с кинжала, то всаживая его в себя до упора. Член его дёргается в такт набирающим скорость фрикциям. Майа вперивается взглядом в своё отражение, тонет в плещущем золоте собственных глаз:       — Майрон… О, Майрон… — шепчет майа, яростно долбясь горячим, бархатным нутром о расшатанную уже в грудине рукоять.       В Майроне вскипает, ширится волна накатывающего оргазма. Его руки сползают с плеч к шее трупа, пальцы проскальзывают в зияющее черно-красным, надрубленное горло.       — Майрон! — вскрикивает майа, пульсируя до предела набухшим членом и заливая наконец тёплой, живой спермой мёртвое тело под собой.       Блаженно улыбаясь, вздрагивая последние несколько раз, Майрон снимается с рукояти, которая заваливается в раскромсанной по кругу ране. Он сползает на грудь трупа, ложится щекой на холодную, одеревеневшую будто кожу. Его пальцы нежно скользят по полосам остывающей спермы на шее и оскаленном черепе.       — Хорошо, — снова шепчет сам себе Майрон и закрывает глаза.