Никуда не убежишь

Бангкок в час пик задыхался от влажного зноя. Асфальт на школьном дворе плавился, источая дрожащее марево, смешанное с запахом выхлопных газов и приторным ароматом жасмина, который свешивался через бетонное ограждение. Последний звонок уже отгремел, но Тити, как всегда, нашёл способ задержаться — и заодно задержать того, кто уже давно стал его навязчивой идеей. Пор почти выбежал из класса, сжимая в побелевшей руке потертый рюкзак. Лямка, порванная ещё в прошлом семестре, болталась, завязанная кое-как узлом. Он спешил, хотя спешить было некуда. Дома его ждала пустая комната с незакрытой дверью шкафа, недоеденный рис на плите и тишина, которая после смерти матери стала тяжелее любого крика. Но сейчас он хотел только одного — чтобы его оставили в покое. Чтобы этот день, этот час, эта минута принадлежали только ему. — Хэй, Пор, ну ты чего? Я просто поговорить хотел! — звонкий, чуть с ленцой голос ударил в спину, как горячий ветер. Пор вздрогнул. Каждое нервное окончание на его затылке узнало этот голос, и от этого внутри всё сжалось в тугой узел. Он не обернулся. Просто ускорил шаг, почти переходя на бег, вдавливая подошву кед в раскалённый бетон. Но Тити был быстрее. Он всегда был быстрее. Пор чувствовал его приближение — лёгкое, почти бесшумное, несмотря на подтянутую фигуру и широкие плечи. Тити не был перекачанным, но рельеф мышц проступал под белой школьной рубашкой, когда он двигался, и это делало его похожим на хищника, который не торопится, потому что знает: добыча никуда не денется. — Отвали, — процедил Пор сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как от злости и страха начинает звенеть в висках. — Ты уже задолбал ко мне лезть. Что тебе от меня нужно?! Он резко остановился и развернулся, едва не столкнувшись с Тити нос к носу. Между ними осталось не больше ладони. Пор запыхался, в глазах стояла ярость, смешанная с отчаянием — та самая ярость, которую он копил в себе все последние недели, когда никто не приходил, чтобы обнять или сказать, что всё наладится. Тити склонил голову набок, и его тёмные глаза, в которых всегда горела какая-то внутренняя насмешка, неторопливо скользнули по лицу Пора. От макушки с непослушными, вечно торчащими прядками до тонкой линии губ, которые сейчас дрожали, хотя Пор изо всех сил старался это скрыть. Тити заметил всё. Он замечал всё. — Воу, воу, — протянул он, поднимая ладони в примирительном жесте, но в уголках его губ уже прорезалась та самая хитрая улыбка — кривоватая, с лёгким прищуром, будто он знал какую-то шутку, которая вот-вот взорвёт мир Пора. — Ты чего так вспылил? Я всего лишь хотел предложить тебе помощь. Пор фыркнул, отводя взгляд. Он не мог смотреть в эти глаза — в них было слишком много того, чего он не понимал. Слишком много уверенности, слишком много спокойствия. От Тити пахло дорогим парфюмом с нотками мускуса и цитруса — запахом, который принадлежал совершенно другому миру. Миру, в котором не было места для такого, как Пор. — Больно сдалась мне твоя помощь, — буркнул Пор и резко развернулся, чтобы уйти. Он зашагал к воротам, чувствуя спиной тяжёлый взгляд Тити. Этот взгляд прожигал кожу между лопаток, заставляя мурашки бежать по позвоночнику. Пор сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не обернулся. Он не даст этому парню увидеть, как у него дрожат колени. А Тити остался стоять посреди пустеющего школьного двора. Он засунул руки в карманы форменных брюк, слегка покачиваясь с пятки на носок, и провожал тощую фигуру Пора взглядом, пока та не скрылась за воротами. Солнце играло в его тёмных волосах, а на губах всё ещё блуждала та самая улыбка — спокойная, выжидательная, почти нежная. — Беги, Пор, — тихо, почти про себя, сказал он, и в его голосе не было злобы. Только странная уверенность. — Всё равно ты никуда не денешься. Он развернулся и медленно направился к выходу с территории школы. ... Дом Пора стоял в старом квартале Бангкока, где узкие переулки переплетались, как спутанные нити, и каждый закоулок пах жареным рисом, сыростью из открытых канализационных люков и цветами, которые соседи выставляли на подоконники. Пор почти бежал, тяжело дыша, взбираясь по скрипучей лестнице на третий этаж. Квартира встретила его полумраком и духотой — запахом пыли и давно не проветриваемых комнат. Он скинул рюкзак прямо у порога, не зажигая света, и прошлёпал в маленькую комнату, которая когда-то была его убежищем. Теперь она казалась клеткой. Он рухнул на узкую кровать, пружины жалобно скрипнули, и уставился в потолок, испещрённый трещинами, похожими на карту неизведанной страны. Тишина давила. На кухне, в раковине, всё ещё стояла тарелка, из которой мама ела рисовый суп в тот самый день. Пор не мог заставить себя её помыть. Он просто закрыл глаза рукой, чтобы не видеть этого напоминания, и сжал зубы, чтобы не закричать. Он не знал, сколько так пролежал. Солнце за окном медленно сползало к горизонту, окрашивая комнату в оранжево-красный, когда грохот в дверь заставил его подскочить на кровати. Удар был тяжёлым, глухим — не кулаком, а чем-то массивным, возможно, плечом или ногой. Дверь содрогнулась, и Пор услышал грубый, хриплый голос, искажённый деревянной преградой: — Пор Суппакарн Джирачотикул! Открывай, парень! Нам нужно поговорить! Сердце Пора ухнуло куда-то в пятки. Он узнал этот голос. Эти люди приходили к ним домой ещё при маме. Они были вежливы, почти учтивы — никогда не повышали голос, всегда кланялись, но в их глазах стояла такая сталь, что Пор каждый раз чувствовал, как у него немеют пальцы. Теперь, когда мамы нет, они вернулись. — Я ничего не должен! — закричал Пор, вскакивая и пятясь к стене. Голос его сорвался на тонкий, почти детский фальцет. — Убирайтесь! Я вызову полицию! В ответ раздался смех — громкий, басовитый, без тени веселья. А потом новый удар — и хлипкая, старая дверь с треском вылетела из косяка, ударившись о стену и оставив на ней глубокую царапину. В проёме стояли двое: широкоплечий мужчина с золотой цепью на бычьей шее и тощий, безразличный тип с татуировкой на шее, похожей на змею. — Полицию? — переспросил толстяк, переступая порог и оглядывая запущенную квартиру с ленивым презрением. — Давай, звони, парень. Только скажи им, что ты тут живёшь на деньги, которые твой папаша украл у Кхуна Апирата. Посмотрим, как быстро они приедут. Пор попятился до самого угла, ударившись спиной о стену. Он хотел что-то сказать, закричать, ударить, но когда толстяк сделал шаг вперёд и его кулак — большой, как молот — взметнулся в воздух, мир вокруг Пора мигнул, потемнел и погас. Он очнулся от резкого запаха сырости, плесени и дешёвого хозяйственного мыла. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус металла, будто он прикусил щёку. Пор попытался подняться, но руки и ноги не слушались — затекли от долгого лежания на твёрдом полу. Глаза медленно привыкли к тусклому свету, который просачивался только из-под тяжёлой металлической двери. Он был в комнате без окон, с голыми бетонными стенами, покрытыми влажными разводами. В углах сжимались тени — мужчины, женщины, старики. Кто-то тихо плакал, кто-то бормотал молитвы, глядя в одну точку. Все они выглядели так же испуганно и растерянно, как чувствовал себя сам Пор. — Тихо, — прошептал кто-то рядом — пожилой мужчина с сединой в волосах и глубокими морщинами на лице. — Не привлекай внимание. Если они услышат, что мы шевелимся, могут прийти снова. Пор прижался спиной к холодной стене, обхватив колени руками. Он считал удары пульса в висках и пытался собрать разбегающиеся мысли. Долги. Отец. Мама. И теперь он, шестнадцатилетний старшеклассник, сидит в бетонном мешке, окружённый такими же несчастными, и ждёт, что будет дальше. Мысль о том, что он может больше никогда не увидеть свой нищий, но единственный дом, не услышать уличный гомон и не почувствовать запах жасмина, почему-то не пугала его так сильно, как лицо, которое вдруг всплыло в памяти. Тёмные глаза, кривая ухмылка, наглый голос: «Хочешь помощи, Пор?» Он зажмурился и сжал голову руками, заставляя себя не думать об этом. Но образ Тити не уходил. И где-то глубоко в груди, под слоем страха, зашевелилась странная, почти предательская надежда, которую Пор немедленно задушил. Он не знал, сколько прошло времени. Час, два, пять. Свет из-под двери не менялся, и время здесь текло иначе — вязко, тяжело, как мёд. В какой-то момент Пор, обессиленный страхом и болью, провалился в тревожный сон без сновидений.