Никуда не убежишь

Глава 2 Лязг металла прозвучал резко, как удар хлыста. Пор вздрогнул, и в тот же миг тяжёлая дверь с протяжным скрежетом отъехала в сторону. Свет из коридора ударил в глаза ослепительной вспышкой — такой яркой, что у него защипало в глазах. Он зажмурился и прикрыл лицо рукой, щурясь сквозь пальцы. На пороге стоял мужчина. Огромный, под два метра, с бычьей шеей, квадратной челюстью и толстыми пальцами, унизанными серебряными кольцами. Он был одет в безупречный чёрный костюм, белоснежную рубашку и галстук, завязанный идеальным узлом. В левом кармане пиджака поблескивала маленькая золотая булавка. Телохранитель. Пор видел таких только в фильмах про мафию, но никогда — вживую, в своей жизни. — Встать! — гаркнул мужчина так, что в бетонной комнате задрожал воздух. — Всем встать и выйти в коридор! Люди, сжавшиеся по углам, заметались, как стая перепуганных птиц. Кто-то закричал, кто-то начал громко молиться, одна женщина упала на колени, схватившись за голову и умоляя о пощаде. Но телохранитель даже не взглянул на неё. Он махнул рукой, и за его спиной появились ещё трое таких же — широкоплечие, безликие, с холодными глазами, в которых не было ни капли сочувствия. — Я сказал, встать! — повторил мужчина, и в его голосе зазвенела сталь. Это был приказ, не терпящий возражений. Пор, дрожа всем телом, с трудом разогнул онемевшие ноги и поднялся. Его руки тряслись так сильно, что он с трудом опёрся о стену, чтобы не упасть. Бетон холодил вспотевшую ладонь. Остальные пленники, всхлипывая и охая, потянулись к выходу, выстраиваясь в две неровные шеренги. Их повели по длинному коридору с белыми стенами, залитому ровным, безжалостным светом люминесцентных ламп. Пол был выложен кафелем, и каждый шаг отдавался гулким эхом. Пор шёл с опущенной головой, глядя только под ноги. Он боялся поднять глаза, боялся увидеть, куда его ведут, боялся, что в конце этого пути его ждёт что-то невыносимое. Коридор закончился массивными двустворчатыми дверями из тёмного дерева с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Телохранитель толкнул их, и Пор наконец поднял взгляд. Зал был огромным — с высоченными потолками, расписанными фресками, которые изображали сцены из древних эпосов. Хрустальная люстра, свисающая с центра, сияла тысячами огней, отражаясь в полированном мраморном полу, где каждый шаг оставлял размытый след. По стенам висели тяжёлые картины в золочёных рамах: портреты суровых мужчин, пейзажи с рисовыми полями, сцены охоты на тигров. Это был не просто особняк — это был дворец, место, где богатство и власть демонстрировали с наглой, почти вульгарной откровенностью. Их выстроили в ровную линию в центре зала. Пор стоял между седобородым стариком и молодой женщиной, которая тихо плакала, прикрывая рот ладонью. Он сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, и попытался дышать ровно. Но сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках глухой болью. — Смирно! — рявкнул всё тот же телохранитель, и гул голосов мгновенно стих. Даже плач прекратился. Наступила гробовая тишина — такая, что Пор слышал, как в груди у него стучит сердце. А затем на лестнице, ведущей с верхнего этажа, раздались шаги. Мерные, неторопливые, уверенные. Щелканье дорогих кожаных туфель по мрамору. Все головы в зале повернулись туда, как подсолнухи к солнцу. Первым спустился мужчина. Лет сорока пяти, с волевым, словно вырезанным из камня лицом, тяжёлой челюстью и острыми, колючими глазами, которые пронзали насквозь. Его чёрный костюм сидел идеально, скрывая мощное тело, а чёрная рубашка без галстука была расстёгнута на верхнюю пуговицу, открывая шею, перевитую тонкой золотой цепью с кулоном в виде сжатого кулака. Он двигался с ленивой, текучей грацией хищника — так двигаются люди, которые знают, что весь этот зал, вся эта роскошь, все эти люди принадлежат им. Но Пор смотрел не на него. Он смотрел на парня, который шёл на шаг позади, как тень. Такой же строгий чёрный костюм, такая же чёрная рубашка, но с идеально завязанным галстуком. Подтянутая фигура, чуть расширяющиеся в плечах, лёгкий рельеф мышц, угадывающийся под тканью. Волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб, и на губах застыла знакомая, до боли знакомая полуулыбка. Тити. Пор замер, забыв дышать. Он моргнул раз, другой, но видение не исчезло. Это был Тити — тот самый, что толкал его в школьном коридоре, дразнил на уроках, нагло предлагал свою «помощь» и смотрел на Пора так, будто видел его насквозь. Теперь он был здесь, в этом дворце, в этом чужом, страшном мире, и выглядел так, будто родился в нём. Тити шёл, держа руки за спиной, и его взгляд — насмешливый, спокойный, с той же хитринкой — скользнул по ряду пленников, пока не нашёл Пора. Их глаза встретились на одно мгновение. И Тити… подмигнул. Совсем чуть-чуть, едва заметно, одними ресницами. У Пора подкосились ноги. В голове пронеслась тысяча мыслей, ни одна из которых не складывалась в цельную картину. Кто он? Сын этого человека? Или просто телохранитель? И зачем всё это время он приставал к Пору в школе, если мог просто приказать своим людям схватить его? Мужчина в чёрном костюме тем временем спустился с лестницы и неторопливо прошёл к центру зала, где на небольшом возвышении стояло массивное кожаное кресло, больше похожее на трон. Он опустился в него, откинулся на спинку и жестом приказал телохранителям отойти. Тити встал справа от него, чуть сзади, приняв позу: руки скрещены за спиной, ноги на ширине плеч, взгляд устремлён вперёд. — Итак, — голос мужчины разнёсся по залу — низкий, вкрадчивый, почти ласковый. Но в этой ласке было столько угрозы, что у Пора побежали мурашки по всему телу. — Добро пожаловать в мой дом. Меня зовут Кхун Апират. А вы — мои должники. Он сделал паузу и медленно обвёл взглядом выстроившихся людей. Глаза его — холодные, как лёд — не выражали ни капли сочувствия. Только расчётливое, спокойное внимание. — Я не люблю, когда мне должны, — продолжил он, перекатывая в пальцах массивную золотую зажигалку. — И я не люблю, когда у меня что-то забирают. Ваши отцы, матери, братья — все они в своё время брали у меня деньги. Я давал их не из любви к ближнему, запомните это. Он щёлкнул зажигалкой, и маленький язычок пламени осветил его суровое лицо на долю секунды. Где-то в глубине зала кто-то судорожно вздохнул. — Пор Суппакарн Джирачотикул, — вдруг произнёс Апират, и его голос стал жёстче. Он смотрел прямо на Пора, и тот почувствовал, будто в него вонзилась игла. — Выйди вперёд. Пор вздрогнул, как от удара током. Ноги не слушались, колени дрожали. Он попытался сделать шаг, но едва не упал, зацепившись за собственную ногу. В зале кто-то всхлипнул, но никто не осмелился рассмеяться. Он сделал второй шаг, третий. Вышел из ряда и остановился перед креслом, низко опустив голову. Он не мог смотреть на Апирата. Не мог смотреть на Тити. Он просто уставился в мраморный пол, в своё отражение, дрожащее и искажённое, как в болотной воде. — Подними голову, — приказал Апират. Пор медленно, с огромным усилием, поднял лицо. Слёзы душили его, но он заставил себя не моргать, чтобы не дать им пролиться. Он смотрел прямо перед собой, на золотую цепь на шее главаря, и старался дышать носом. — Твой отец, Сим Джирачотикул, должен мне два миллиона бат, — сказал Апират, и его голос звучал ровно, как приговор. — Он взял эти деньги три года назад, когда его бизнес пошёл ко дну. Он поклялся вернуть всё до последнего сатанга. Вместо этого он исчез. Мы нашли его, Пор Суппакарн, — мёртвым. В канале. Утонул, либо его утопили — уже не важно. Важно то, что долг никуда не делся. Твоя мать платила понемногу. Мы были к ней снисходительны — женщина, больная, инвалид. Но она умерла, и теперь платить должен ты. Пор открыл рот, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Он хотел сказать, что ничего не знал, что отец бросил их, что мама умирала в муках, но слова не приходили. Апират смотрел на него с ледяным спокойствием, и в этом спокойствии было больше жестокости, чем в любом крике. — Вы все здесь по одной причине, — продолжил Апират, повышая голос и обращаясь к остальным. — Долги. Семейные, личные, огромные. Я не банк, я не благотворительный фонд. Я даю вам выбор, потому что я человек справедливый. При этих словах Тити, стоящий за спиной отца, чуть заметно усмехнулся. Пор краем глаза уловил эту усмешку, и у него внутри всё сжалось. — Либо вы платите, — Апират поднял зажигалку и покрутил её между пальцами, — и срок у вас ровно один час, пока я выпью свой виски. Либо вы уходите навсегда. Мои люди с удовольствием разберут ваши тела на запчасти. Вы даже не представляете, сколько платят за здоровые почки на чёрном рынке. Или за сердце. Или за роговицу. Он указал пальцем на пожилого мужчину в первом ряду, и тот упал на колени, закричав: — Пощады! У меня есть дочь, у меня есть дом, я отдам всё, что у меня есть, только не убивайте! Остальные зашевелились, заговорили, зарыдали. Зал наполнился шёпотом, стонами, мольбами. Пор стоял неподвижно, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он смотрел на Апирата и не видел ничего, кроме пустоты. Конца. Его жизнь, такая короткая, такая нелепая, заканчивалась здесь, среди блеска хрусталя и мрамора. И тогда он, сам не зная зачем, перевёл взгляд на Тити. Тити смотрел прямо на него. На фоне чужих криков и молитв его лицо оставалось спокойным, почти задумчивым. Он не ухмылялся, не насмехался. Он просто смотрел на Пора, как смотрят на что-то важное — на вещь, которую долго искали и наконец нашли. А затем уголки его губ медленно поползли вверх. Это была та самая улыбка — хитрая, с прищуром, которую Пор видел в школе. Но сейчас в ней появилось что-то ещё. Что-то собственническое. Что-то, от чего у Пора по спине пробежали мурашки. Тити наклонился к отцу и прошептал что-то на ухо — так тихо, что никто в зале не мог услышать. Апират нахмурился, но не перебил. Он слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Когда Тити закончил, главарь медленно перевёл взгляд на Пора. И в этом взгляде было одобрение. — Пор Суппакарн Джирачотикул, — повторил Апират, и в его голосе появилась странная, почти заинтересованная нотка. — Выйди вперёд. Пор стоял на месте, не в силах пошевелиться. Тогда Тити сделал шаг вперёд, обошёл кресло отца и неспешно, лениво, как пантера, приблизился к нему. Между ними осталось всего полметра. Тити протянул руку, и его пальцы — тонкие, длинные, с массивным серебряным перстнем на безымянном — коснулись подбородка Пора. Это прикосновение было обжигающе тёплым. Тити поднял голову Пора, заставляя того посмотреть в глаза. Пор зажмурился изо всех сил, отчаянно, потому что не хотел видеть торжество в этих тёмных глазах. Но Тити не ухмылялся. — Открой глаза, — сказал он тихо, почти ласково. — Посмотри на меня. Пор медленно, с трудом, открыл веки. Он встретился взглядом с Тити и увидел в них не насмешку, а спокойную, твёрдую решимость. — Ты идёшь со мной, — произнёс Тити. Голос его звучал не как у школьника, который подкалывает одноклассника. В нём была власть, уверенность и что-то ещё, что Пор не мог распознать — что-то, что заставляло сердце биться быстрее, а тело — подчиняться. Он не сказал ни слова. Просто кивнул, сам не понимая зачем. Тити отпустил его подбородок, развернулся к отцу и слегка склонил голову: — Разрешите откланяться. Апират махнул рукой — небрежно, как отгоняют муху. Тити взял Пора за запястье. Крепко, не больно, но так, чтобы тот не мог вырваться. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, и Пор почувствовал, как тепло от чужой ладони разливается по руке. — Пошли, — бросил Тити, и в его голосе мелькнула та самая лёгкая, почти издевательская интонация, которую Пор так ненавидел в школе. Но теперь она звучала иначе — как обещание. Они пошли через весь зал. Мимо плачущих людей, мимо телохранителей с каменными лицами, мимо Апирата, который провожал их взглядом, полным любопытства. Пор шёл, спотыкаясь, но Тити держал его крепко, не давая упасть. Когда они миновали двери и оказались в длинном коридоре, залитом мягким янтарным светом, Тити остановился и повернулся к нему. Теперь его лицо снова обрело ту самую наглую, дерзкую улыбку, которая была знакома Пору до боли. — Что? — выдохнул Пор, чувствуя, как голос срывается на шёпот. — Зачем ты это делаешь? Ты же знал, кто я, с самого начала? Знал, что я сын должника? Тити склонил голову набок и прищурился. На мгновение он стал похож на довольного кота, который наконец добрался до сливок. — Конечно знал, — ответил он и шагнул ближе, почти касаясь грудью груди Пора. — Я всё знаю о тебе, Пор. Я же говорил тебе в школе: я хотел помочь. Но ты не слушал. Ты всегда убегал. Он поднял руку и кончиками пальцев легко провёл по щеке Пора — так нежно, что Пор задержал дыхание. — Теперь ты никуда не убежишь, — прошептал Тити, и в его голосе снова появилась та самая собственническая нотка. — Ты теперь мой. Помни это. Он развернулся и, не отпуская запястья, повёл Пора дальше вглубь особняка. А Пор шёл за ним, чувствуя, как мир рушится и собирается заново в каждой клетке его тела, и пытаясь понять: это спасение или начало нового, ещё более страшного плена.