деревня

прошла неделя. целая, долгая, как вечность неделя с того дня, как дима починил курятник и пил чай с его бабушкой, сидя за их столом так, будто он там был своим. неделя, за которую сережа успел возненавидеть деревню еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. но дело было даже не в ранних подъемах, не в надоедливых комарах, не в отсутствии кондиционера и не в том, что интернет ловил плохо.  дни тянулись медленно, вязко, как смола. просыпался около девяти, от назойливого солнечного света, который пробивался через окно. завтракал в одиночестве, потому что бабушка к этому времени уже успевала переделать половину дел по хозяйству. потом шел помогать — то дрова наколоть, то грядки прополоть, то забор докрасить там, где в прошлый раз получилось совсем уж хуево. работа была монотонной, но именно в этой монотонности и было спасение. мозг отключался. мысли о диме уходили на задний план, забивались физической усталостью, болью в не привыкших к труду мышцах и желанием просто упасть и не двигаться. но вечерами, когда солнце клонилось к закату, а он сидел на своем привычном месте на крыльце с неизменной сигаретой в пальцах, мысли возвращались. неконтролируемым потоком, от которого невозможно было закрыться. где он? почему не приходит? он же говорил, что они соседи, что деревня маленькая и они «неизбежно» увидятся. так где же он, блять?  может, заболел? а может, просто не хочет его видеть? может, ему надоело возиться с таким беспомощным, вечно огрызающимся, как сережа? от этой мысли внутри что-то болезненно скручивалось, и он делал затяжку глубже, чем нужно, обжигая горло дымом. да и похуй. плевать. пусть не приходит. сереже же лучше. спокойнее. он сам говорил, что этот дима заебал, что только раздражает.  но спокойнее не становилось. дело было в том, что дима не появлялся. сережа ловил себя на том, что он постоянно, почти машинально, всматривается в дорогу, в дом, где живет дима, когда выходит за калитку. что он прислушивается к каждому звуку шагов на дороге, когда курит на крыльце. что он слишком часто начал ходить в магазин к тете вале за совершенно ненужными ему вещами — то за хлебом, который еще не закончился, то за сигаретами, хотя пачка была почти полная, то просто так, под предлогом купить бабушке молока. он ненавидел себя за это.  каждый раз, когда он ловил себя на мысли о диме, внутри поднималась волна глухого, почти тошнотворного раздражения, смешанного с чем-то еще, чему он отказывался давать название. это «что-то» напоминало ломку — ту самую, которую он испытывал, когда пытался бросить курить пару лет назад. только теперь его ломало не от отсутствия никотина, а от отсутствия этого выебистого еблана с зелеными глазами и татуировкой «immortal» на скуле, который курил тонкие сигареты и умудрялся выставлять сережу идиотом при каждой их встрече. и это было невыносимо. сережа стал еще более раздражительным и дерганным. бабушка, конечно, заметила перемену в его настроении, но ничего не говорила. сережа колол дрова, таскал воду для полива, перебирал старые вещи на чердаке, помогая бабушке разбирать многолетние завалы. но даже тяжелая работа не спасала от мыслей. мысли были липкими, назойливыми и всегда возвращались к одному и тому же. к тому, как дима смотрел на него. к его ленивой полуулыбке. к тому, как перекатывались мышцы под загорелой кожей, когда он забивал гвозди. «да что, блять, со мной не так?» — в сотый раз спрашивал себя сережа, лежа ночью без сна и глядя в белый потолок, на который падал серебристый лунный свет. он не мог найти ответа. вернее, он не хотел его искать, потому что ответ этот был слишком пугающим, слишком неправильным, слишком противоречащим всему тому, что сережа о себе знал.  он не пидор. он никогда не смотрел на парней. у него были девушки — десятки, сотни девушек, имен которых он даже не запоминал, но они были, и это что-то да значило, правда? он не мог просто взять и... начать думать о парне. о диме. это было какое-то временное помешательство, вызванное деревенской скукой и отсутствием нормальных развлечений. и когда он вернется в москву, в свою привычную среду, это пройдет. обязательно пройдет. на седьмой день отсутствия димы сережа достиг пика своего раздражения. он проснулся поздно, чувствуя себя разбитым и злым на весь мир, как в первый день прибытия в деревню. солнце палило нещадно, воздух был густым и горячим, даже птицы, казалось, замолчали, изнемогая от жары. бабушка, заметив его состояние, предложила прогуляться к реке — искупаться, освежиться, проветрить голову. сережа сначала хотел отказаться, но перспектива целый день сидеть в душном доме и гонять одни и те же мысли по кругу показалась еще более отвратительной. он натянул плавки, взял полотенце, надел шорты и майку и побрел по грунтовой дороге, ведущей за деревню, туда, где, по словам бабушки, был хороший песчаный пляж. река встретила его тихим журчанием воды и спасительной прохладой. народу было немного — несколько деревенских детей плескались у берега, пара женщин загорали, где-то вдалеке рыбачил старик. сережа нашел себе место под старой ивой, бросил полотенце на траву, стянул майку и, не раздумывая, прыгнул в воду с небольшого обрыва. ледяная вода обожгла разгоряченное тело, выбила воздух из легких, но на несколько секунд принесла облегчение от всех мыслей и чувств. он вынырнул, высморкался, и поплыл дальше.  он плавал, пока не заныли плечи и спина, потом вылез на берег и растянулся на полотенце, чувствуя, как вода стекает по телу, а солнце припекает кожу. он закрыл глаза, пытаясь ни о чем не думать, просто слушать звуки реки и далекие голоса. хоть какая-то идиллия. а потом он услышал смех. знакомый, низкий, с легкой хрипотцой, смех, от которого внутри у сережи что-то дернулось и ухнуло вниз живота. он резко, слишком резко для человека, который просто отдыхает, сел на полотенце и огляделся по сторонам. в двадцати метрах от него, у самой кромки воды, стоял дима. и он был не один. рядом с ним стояла девушка. высокая, загорелая, в ярко-розовом купальнике, с длинными русыми волосами, которые мокрыми прядями прилипали к плечам. она смеялась над чем-то, что сказал дима, запрокидывая голову, а он смотрел на нее с той самой ленивой полуулыбкой, которая, как наивно думал сережа, была адресована только ему. но нет, вот она, эта улыбка, направленная на кого-то другого. на девушку. красивую девушку. девушку, которая стояла к нему так близко, что их плечи почти соприкасались. сережа почувствовал, как внутри что-то закипает. не просто раздражение — ярость. густая, темная ярость, которая поднималась откуда-то из солнечного сплетения, выжигая все мысли, кроме одной: «какого хуя?». он не думал, не анализировал, не пытался понять причину этой ярости. он просто действовал. вскочил с полотенца, на ходу натягивая майку, и быстрым шагом направился прямо к ним. — о, сережа! — дима заметил его первым. его улыбка стала чуть шире, но в зеленых глазах мелькнуло что-то непонятное. — какими судьбами? решил все-таки попробовать деревенские радости? а то я уж думал, ты так и будешь сидеть на своем крыльце и курить, глядя на горизонт с видом страдальца. — слышь, ты, — сережа подошел почти вплотную, игнорируя девушку, которая с недоумением переводила взгляд с него на диму. — что за хуйня? — в смысле? — дима приподнял бровь, но улыбка с его губ не исчезла. наоборот, она стала более насмешливой. — ты о чем? — ты не появлялся неделю! — выпалил сережа, и сам ужаснулся тому, как это прозвучало. как обиженная брошенка. как ревнивый... ревнивый кто? он оборвал мысль на полуслове, чувствуя, как кровь приливает к щекам.  — а я смотрю, ты уже заждался меня? соскучился? — убрал очки с глаз дима и сдвинул на лоб, тем самым забирая челку, которая лезла в глаза.  — я? соскучился? — сережа аж скривился от возмущения. он подошел ближе, встал напротив, чувствуя, как кровь продолжает приливать к лицу. — да схуяли мне скучать по такому выебистому еблану, как ты? я думал, ты, может, уехал, или случилось что, а ты тут... с ней! — он махнул рукой в сторону девушки, которая смотрела на него уже с откровенным испугом и непониманием. — так, стоп, — дима нахмурился, и улыбка наконец сползла с его лица. он сделал шаг вперед, заслоняя собой девушку, и его взгляд стал холодным и острым. — во-первых, поздоровайся, это ксюша, моя подруга детства. во-вторых, успокойся и не ори. в-третьих, какое тебе вообще дело, где я был и с кем? — подруга детства, да? — сережа криво усмехнулся, чувствуя, как ярость внутри требует выхода. он знал, что поступает неправильно, знал, что перегибает палку, но остановиться не мог. слова лились сами, ядовитые и злые. — ну-ну, рассказывай. ты, значит, пока я там с ума схожу от скуки, тут с девками развлекаешься? а че, удобно устроился. в глазах димы мелькнуло что-то темное, его челюсти сжались, он молча смотрел на сережу несколько секунд, и в этом молчании было больше злости, чем в любых словах. — ксюш, иди, пожалуйста, к нам домой, — сказал он тихо, не оборачиваясь к девушке. его голос звучал ровно, но в нем слышалось, как он сейчас был готов выплеснуть все свое непонимание и недовольство в сторону сережи. — я скоро подойду. — но, дим... — начала было она, но он перебил ее: — ксюш, иди, я догоню. девушка бросила на сережу недовольный, почти враждебный взгляд, подхватила свою сумку и быстро пошла прочь по тропинке, ведущей в деревню. они остались вдвоем. тишина повисла между ними, тяжелая и звенящая, нарушаемая только плеском воды и отдаленными криками детей. — ты совсем уже ебнулся? — тихо, почти шепотом, спросил дима, делая еще один шаг вперед. теперь они стояли почти вплотную, и сережа чувствовал жар, исходящий от его разгоряченного тела, видел капельки воды на его ключицах, на татуированных плечах. — что ты себе позволяешь? кто ты такой, чтобы приходить сюда и оскорблять моих друзей? чтобы предъявлять мне за то, что я не отчитываюсь перед тобой за каждый свой шаг? ты мне кто вообще блять? мы с тобой, насколько я помню, не друзья. я вообще не обязан ставить тебя в известность о своих передвижениях.  и правда кто он диме? никто. и вот это «никто» резануло больнее всего. не знакомый, не друг. он мог бы стать кем-то — мог бы, если бы не его собственный язык, его собственные страхи, его собственное ебаное эго, которое требовало разрушать все вокруг. он хотел быть хоть кем-то для этого человека, но, кажется, только что самолично подписал себе приговор на вечное «никто».  — я... — начал было сережа, но дима не дал ему договорить. он схватил его за майку, сжав ткань в кулаках, и притянул к себе так резко, что сережа чуть не потерял равновесие. его лицо оказалось совсем близко, и в зеленых глазах он увидел не просто злость, а глубокую, горькую обиду. — ты что о себе возомнил? — прошипел дима. — ты приехал сюда, воротил нос от всего, ныл и жаловался на жизнь, в которой у тебя есть все. ты вел себя как последний мудак при каждой нашей встрече! а теперь ты еще и смеешь оскорблять меня и моих друзей? на каком основании? потому что я, по-твоему, должен был развлекать тебя и дальше? терпеть твои выебоны? — я не... я не это имел в виду, — прохрипел сережа, пытаясь отцепить его пальцы, но дима держал крепко. — а что ты имел в виду? — он встряхнул его. — что ты хотел сказать, когда орал на меня при ксюше? что ты, блять, хотел этим доказать? что я тебе что-то должен? — я не знаю! — выкрикнул сережа, и это было правдой. он действительно не знал. он не понимал, что на него нашло, зачем он это сделал, зачем наговорил всю эту хуйню. единственное, что он знал — это было то, что видеть диму с кем-то другим было невыносимо, но сказать это вслух было равносильно признанию в том, что он сам себе боялся признать. — я не знаю, ладно?! просто... ты исчез, а потом появился с ней, и я... — что ты? — дима смотрел ему прямо в глаза, не моргая. — ты, ты, ты только себя любишь и слышишь.  сережа молчал, чувствуя, как горло сжимает спазм. он не мог. не мог произнести те слова, которые вертелись у него на языке. это было слишком. слишком стыдно, слишком страшно, слишком неправильно. — ясно, — дима резко разжал пальцы и оттолкнул его от себя. сережа отшатнулся, едва не упав. — все с тобой ясно, сережа. ты просто эгоистичный,  конченный мудак, который привык, что мир вертится вокруг него. ты думаешь, если ты богатенький сынок из москвы, то тебе все можно? можно орать на людей, оскорблять их, думать о них всякую хуйню, даже не пытаясь понять? а знаешь что? — он горько усмехнулся, и от этой усмешки у сережи внутри все похолодело. — ты был прав в одном. в самую первую нашу встречу после электрички. я действительно долбаеб, что посчитал тебя интересным человеком. что думал, что за всей этой показной бравадой и пренебрежением скрывается что-то большее. что-то живое и настоящее. но я ошибся, нихуя ты не интересный. ты просто пустой. каждое слово било, как пощечины, оставляя на коже невидимые, но очень болезненные ощущения. сережа стоял, опустив руки, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. «пустой». это было то же самое слово, которое он сам говорил о себе бабушке в первый вечер. но услышать его от димы, от человека, который, как ему казалось, начал видеть его настоящего, было в тысячу раз больнее. — дим, я... — он попытался что-то сказать, как-то оправдаться, но голос предательски дрогнул. — нет, — дима поднял руку, останавливая его. его лицо было жестким, чужим, и от прежней ленивой полуулыбки не осталось и следа. в глазах читалась только усталость и глубокое разочарование. — ничего не говори, ты уже все сказал. и я, блять, все понял. я терпел твои закидоны, думал, что это просто защитная реакция, что ты привыкнешь, оттаешь. я помогал тебе, пил чай с твоей бабушкой, которая, в отличие от тебя, замечательный человек. я, блять, начал думать, что мы можем... — он осекся, покачал головой, словно отгоняя ненужную мысль. — неважно, все это хуйня, о чем я думал.  — что можем? — тихо, почти беззвучно спросил сережа, чувствуя, как внутри все обрывается, как рушится что-то хрупкое и важное. — что мы можем, дим?  — забудь, — отрезал он. — просто забудь, я больше не хочу иметь с тобой ничего общего. ты ясно дал понять, кто ты есть на самом деле. избалованный, эгоистичный, злой мальчишка, обиженный на жизнь, который думает только о себе и не способен ни на что, кроме тупых обвинений, который кроме себя никого не любит. ты умудрился за пять минут испортить все то хорошее, что, как мне казалось, между нами было. и я не собираюсь больше тратить на тебя свое время. — дима, пожалуйста... — сережа сам не ожидал, что это слово сорвется с его губ. он никогда никого ни о чем не просил. просить — это для слабых, а он не был слабым. но сейчас он чувствовал себя беспомощным, как никогда. — я был неправ, я психанул. я не знаю, что на меня нашло. дай мне пожалуйста все объяснить... — не надо мне твоих объяснений, — дима покачал головой. его голос звучал глухо и холодно, как будто весь запал, вся ярость ушли, оставив после себя только пустоту. — мне не нужны твои оправдания и мне не нужен такой друг, как ты. и тем более... — он сделал паузу, и его взгляд стал колючим, как будто проволока, — тем более мне не нужен такой... знакомый. никакой ты мне не нужен. ты понял? — что это значит? — сережа сглотнул вязкую, горькую слюну. — это значит, — дима подошел к своему полотенцу, поднял его и резко встряхнул, — что с этого момента мы с тобой не общаемся. вообще, никак. ты для меня пустое место. я не здороваюсь, не разговариваю, не помогаю. если встретимся где-нибудь — ты идешь своей дорогой, я своей, все.  — но... — никаких «но»! — дима резко развернулся, и его голос хлестнул, как очередная невидимая пощечина. — ты сам все разрушил. сам, своей, своей злобой, ненавистью и своим поганым языком. так что наслаждайся, ты же говорил, что я тебя бешу, раздражаю. теперь у тебя есть все шансы остаться в гордом одиночестве, которого ты, кажется, и добивался. прощай, сережа. он не дал ему больше ничего сказать. подхватил свои вещи и быстрым шагом, почти бегом, пошел прочь по тропинке, туда же, куда ушла ксюша. его спина была напряжена, плечи ссутулены, но походка оставалась красивой. он ни разу не обернулся. сережа остался стоять на берегу, глядя ему вслед. солнце по-прежнему палило, вода по-прежнему журчала, дети по-прежнему плескались у берега, но мир вокруг него словно рухнул. звуки доносились, как сквозь туман, все вокруг потускнело. он стоял, чувствуя только оглушительную, звенящую пустоту внутри и тяжесть вины, которая давила на грудь, не давая вздохнуть. «ты просто пустой». «ты сам все разрушил». «ты конченный мудак». он перебирал в голове слова димы, каждое из которых било точно в цель, в самое сердце. и самое страшное было в том, что дима был прав. абсолютно прав. он вел себя как последний мудак. он приревновал его к девушке, хотя не имел на это никакого права. он наговорил гадостей, оскорбил его подругу, выплеснул на него всю свою грязную ярость, даже не попытавшись разобраться в своих собственных чувствах. и теперь он потерял единственного человека в этой дыре, который был ему интересен. который видел в нем что-то, кроме денег и статуса. который мог бы стать ему... кем? другом? или кем-то большим? сережа опустился на песок, чувствуя, как ноги перестают держать. обхватил голову руками. перед глазами стояло лицо димы — холодное, чужое, с горькой обидой в зеленых глазах. и то, как он сказал «я начал думать, что мы можем...». что? что они могли? что он имел в виду? неужели он тоже... что тоже? сережа блять сам не понимал своих чувств. он же не может любить парня? в целом, это уже не важно. сережа, все равно взял и все разрушил своей тупой, неконтролируемой агрессией, мыслями, которые он сам не понимал, он просто взял и выплеснул все, ударив по больному.  ему хотелось провалиться сквозь землю. хотелось догнать диму, упасть на колени и умолять простить его. но он знал, что это бесполезно. он видел этот взгляд. взгляд человека, который поставил точку. который вычеркнул его из своей жизни. окончательно. он просидел на берегу до самого вечера, не чувствуя ни голода, ни жажды, ни укусов комаров. просто смотрел на воду и прокручивал в голове их разговор раз за разом, находя все новые и новые аргументы в пользу того, какой же он мудак. дима был единственным чем-то живым и настоящим в этой глуши, а он взял и испортил это все. отношение димы к себе. сам. просто потому, что испугался. испугался того, что чувствовал. когда солнце начало клониться к закату, окрашивая воду в оранжевые и розовые тона, сережа нашел в себе силы встать и поплестись домой. каждый шаг давался с трудом, словно к ногам привязали гири. внутри было пусто и тошно. он не знал, как теперь жить дальше. не знал, как смотреть бабушке в глаза — она ведь наверняка спросит, почему он такой мрачный, почему не заходит дима. не знал, как просыпаться завтра утром и делать вид, что ничего не произошло, когда весь его маленький деревенский мир только что рухнул к хуям. дома его встретила бабушка. увидев его лицо, она ничего не сказала, только поджала губы и молча поставила перед ним тарелку с ужином. сережа ковырнул еду вилкой, но кусок в горло не лез. он сослался на головную боль и ушел в свою комнату. там он рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. в голове было пусто, только эхом отдавались слова димы. «ты сам все разрушил». сережа закрыл глаза, и в темноте снова всплыло лицо димы — но не то, злое и разочарованное, каким он видел его на реке, а другое. то, каким он был в сарае, когда полез за молотком, и их лица оказались так близко. зеленые глаза, спокойные и изучающие. запах цитрусового геля для душа и сигарет. и легкая, дразнящая улыбка на губах. как дима подмигнул ему в магазине, как улыбался за столом, как сидел у курятника, как его волосы красиво блестели на солнце.  сережа застонал и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. сейчас хотелось задохнуться.  он чувствовал себя конченным мудаком.  он потянулся за телефоном, машинально открыл чат с друзьями. там было несколько новых сообщений — марк скидывал фотки с очередной вечеринки, саня хвастался новыми покупками, артур писал что-то про планы на август. 9mice -я самый большой мудак нахуй в этой вселенной                             21:34 ответ пришел почти мгновенно. видимо, скучающий марк сразу заметил сообщение. madk1d -что на этот раз?  опять носки разные надел, а дима заметил и подколол?         21:34 9mice -я бы блять был рад, если бы он меня подколол из-за ебучих носков снова -все гораздо хуже -я поссорился с димой -очень сильно -он сказал, что не хочет больше меня знать -и что я пустой -и я -блять, марк, я реально мудак -он был прав -во всем прав                    21:37 madk1d -стоп, погоди -вы поссорились из-за чего?  -ты нормально то все расскажи  -нихуя ж не понял           21:38 сережа глубоко вздохнул и начал записывать голосовое сообщение. рассказал все — как злился, как увидел с девушкой и сорвался, как наговорил гадостей. как дима смотрел на него с обидой и разочарованием. как сказал, что они больше не общаются. все. абсолютно все, в мельчайших подробностях он рассказал, еще раз вспоминая каждое слово, с горечью в душе выдавливал из себя слова.  madk1d -серег, ну ты и дурак -серьезно -ты приревновал его -а потом наговорил хуйни из-за своей паники какой-то ебаной -пиздец                        21:42 9mice -я не ревновал! с хуя ли мне его ревновать? -он мне никто -просто... -просто я думал, что мы начали общаться нормально -а он взял и пропал на неделю -а потом появился с какой-то девкой -и мне стало пиздец как обидно  21:43 avemariaavemariaavemaria -сереж, ты хоть сам себя слышишь? -ты сейчас описал классическую ревность -«он мне никто, но мне стало обидно, что он с девушкой» -ты к нему неравнодушен -признай это уже -заебал блять со своей гомофобией отрицать, что видно всем, кроме тебя блять  -уж извини, но говорю, как есть 21:46 сережа уставился в сообщения артура, чувствуя, как сердце пропускает удар. неравнодушен. это слово звучало как приговор. как признание того, что он так упорно отрицал последнюю неделю. 9mice -я не знаю, артур -я правда не знаю, что я чувствую -но мне пиздец как плохо сейчас -он смотрел на меня так будто я его предал -будто я разбил что-то важное -и я не знаю, как это исправить   21:47 madk1d -ну для начала, перестань хотя б отрицать, что он тебе нравится -а потом подумай, как извиниться -но это сложно, учитывая, что он сказал, что не хочет тебя знать -тебе придется постараться, серег -реально постараться           21:49 9mice -я знаю -я просто -я так виноват -он хотел быть мне другом, а я все просрал -и я даже не знаю, с чего начать -он же сказал, что я пустой -может, так и есть -может, я реально пустой и не заслуживаю ничего хорошего      21:51 avemariaavemariaavemaria -ой бля прекрати -ты не пустой -ты просто запутался -и да, ты накосячил, но это не значит, что ты конченный мудак навсегда -признай свою вину, попроси прощения -только искренне, без своих обычных понтов -и может, у тебя получится все исправить -но будь готов к тому, что он может не простить                               21:52 сережа перечитал сообщение артура несколько раз. в нем была правда. горькая, но правда. он должен попытаться. должен извиниться. искренне, без привычного высокомерия, без попыток выставить себя лучше, чем он есть. просто подойти и сказать: «я был неправ. прости меня». но как это сделать, если дима даже смотреть в его сторону не захочет? как подойти к человеку, который ясно дал понять, что ты для него — пустое место? это казалось невозможным. сережа отложил телефон и снова уставился в потолок. завтра будет новый день. и ему придется что-то с этим делать и думать. а пока оставалось только лежать и ненавидеть себя за собственную глупость и за то, что он, кажется, только что потерял единственное, что было настоящим в его дерьмовой, бессмысленной жизни, полной понтов и пустоты. и самым страшным было осознание того, что дима назвал его пустым. назвал тогда, когда сережа сам только-только начал чувствовать, что внутри что-то появляется. что-то, связанное именно с ним. но сережа взял и разрушил это. своими же руками.