Возвращение легенды

ПРОЛОГ Битва Пяти Воинств завершилась победой, но не такой ценой, как предписывает канон (и Джексон). Торин убил Азога, оправился от ран и был коронован на трон Эребора. Фили — наследник и его правая рука. Кили… это Кили. Едва вскочив с постели после ранений, он бросился в воронятню слать весточку в Лихолесье. Потом, отбившись от Оина с его микстурами, при первой возможности улизнул из Горы — на опушку Великой Пущи, где уговорено было, что встретит он свою эльде с осенними волосами. Так оно и пошло с тех пор. Так шло почти полгода (БПВ произошла в конце ноября, потом с месяцок все выздоравливали, а сейчас апрель 2942 года Третьей эпохи). Из каждого дозора или с каждой охоты младший Дуринсон тишком убегал, ворон при виде него уже дергал глазом: так он того загонял. Тауриэль простил Трандуил (не без протекции сына), и она по-прежнему жила в Лихолесье — от встречи до встречи со своим науг. Путь до опушки Леса, где они раз от раза встречались, она могла бы уже пройти даже с закрытыми глазами. Обещание       Кили сидел на остове поваленного дерева и сосредоточенно дымил трубкой. С невысокого обрывчика открывался чудесный вид на молодой перелесок, окаймлявший, будто оправой, древнюю Пущу, перекаты Лесной реки у окоема слева и величественный пик Одинокой прямо по курсу. Но юный гном не смотрел туда: Эребора ему и так хватало, и в него предстоит вернуться так, чтобы Торин снова ничего не заподозрил. Нет, ореховый взгляд был прикован к чаще по левую руку, откуда он выслушивал каждый шорох и высматривал каждую тень.       И так и не выслушал: Тауриэль снова, в какой уже раз, застала его врасплох. Кусты за другим плечом едва заметно качнулись, и из-за них, стоило ему заполошно обернуться, высунулся кончик эльфийской стрелы, нацеленный прямо в гномский нос.       К чести его, Дуринсон даже не моргнул. Только расплылся в улыбке, занявшей, казалось, всё лицо, отсалютовал трубкой и вскочил, поспешно отряхивая зад от налипшей коры и хвои. Стрела ещё краткий миг смотрела на него в упор (теперь, вскочившему, она напрашивалась в селезенку), потом уползла назад, спряталась, а ей на смену, едва потревожив пару самых мелких листочков, показалась высокая эльфийка в зеленом камзоле.       — Приветствую тебя, Тауриэль, — пробились сквозь всё ширящуюся (хотя куда уже шире) улыбку слова. — Если я тебе больше нравлюсь, фаршированный эльфийскими стрелами, так скажи: я сам воткну себе стрелу-другую, прежде чем идти сюда. Чего ж тебе утруждаться!       — Всё шутишь, — бросила эльфийка, выходя на поляну. — А между тем, мне вовсе не до шуток!       Она отвернулась от дерева и от гнома, скрестила руки на груди и вперилась взглядом вдаль, где за границей Лихолесья маячила туманная вершина Эребора.       — Какую байку ты сочинил на этот раз, чтобы улизнуть ко мне от дяди?       Кили хмыкнул, пряча трубку за пояс, и подошел к эльфийке, стараясь выглядеть искренне виноватым — хотя в его глазах всё равно плясали смешинки.       — Байку? Обижаешь, Тауриэль! Чистая правда, приправленная легким художественным вымыслом, — он взмахнул рукой, будто отгоняя муху. — Дядя Торин нынче пребывает в таком восторге от «стратегического развития горных угодий», что когда я упомянул, что нам позарез нужны свежие меха для посольских покоев — и непременно из тех лесов, что прилегают к вотчине твоего Владыки, ведь там, по слухам, водятся самые пушистые горностаи, — он даже не поднял головы от своих свитков. Только буркнул: «Ступай, племянник, не маячь». А что я задержался на лишние сутки... так горностаи нынче пошли пугливые, пришлось делать огромный крюк вокруг всей рощи!       Он шагнул ещё раз, оказавшись совсем рядом, и веселье на его лице поблекло, а светлый взгляд потемнел, становясь удивительно серьезным. Юный гном склонил голову набок, присматриваясь к её профилю.       — Но ты не смеешься, — тихо сказал он, и в его голосе исчезла игривость, уступив место искренней обеспокоенности. — И даже не норовишь воткнуть в меня пару стрел. Что за тень легла на твой лоб, Тау? Что-то случилось в твоем Лесу? Трандуил опять показывает характер? Или… или встречи со мной тяготят тебя, Тауриэль?       Эльфийка бросила на него быстрый взгляд, острый, как давешняя стрела.       — Почему ты приходишь сюда, Кили? Бросаешь брата на охоте одного, врешь дяде — зачем, ради чего?..       Кили опешил. Тряхнул головой, как пони, и челка, точно грива, упала ему на глаза. Он нетерпеливо сдул ее, во вновь открывшемся взгляде мелькнула гремучая смесь нежности и обиды.       — Разве же непонятно? Я просто хотел увидеть тебя снова. Даже если ты сердишься на меня за шутки… даже если жалишь словами, как эльфийской сталью. Ты всё равно для меня светлее любого рассвета над вершиной Эребора. А дядя… должен же он когда-нибудь понять.       Взгляд Тауриэль смягчился. Она глянула сверху вниз на лохматую макушку гнома с непередаваемой нежностью, за которой виднелась тревога. Потом присела на бревно, уравнивая их разницу в росте.       — Я… ценю. Правда ценю твои порывы, Кили. Но… ты думал, что с нами будет дальше? — эльфийка закусила губу. — Да, твой дядя и король не может не понимать, что если уж кхазад отдает свое сердце, то это однажды и навсегда. Но это не помешает ему попросту запретить нам быть вместе. Он никогда не разрешит тебе на мне жениться. Даже если это будет означать, что у тебя и вовсе никогда не будет никакой жены. Для наследников рода Дурина у него есть Фили. Мой же Владыка… — тень пробежала по прекрасному ее лицу, когда она продолжила: — он вовсе не верит в любовь, тем более — в такую. И ни за что не даст своего благословения мне и тебе.       Кили сначала задохнулся, зажмурился, как кот, в морду которому брызнули водой, потом набрал полную грудь воздуху, стиснул кулаки, как перед дракой с невидимым противником, и уж совсем собрался разразиться протестующей отповедью в духе «да пошли они все на иш ка кхе и далее по тексту», но Тауриэль, оказывается, сказала ещё не всё.       — Ну и зачем тогда всё это, Кили?! — горько воскликнула Тауриэль, и ее удивительные зеленые глаза наполнились слезами. — Зачем ты сбегаешь от дяди, а я из лесного дворца, зачем мы… мучаем друг друга?..       От горьких ее слов из ореховых глаз сверкнули не мальчишеская беспечность и озорство, а то, что скрывалось под ними, как самоцветы под слоем руды.       — А затем, что я не умею иначе, — с жаром отозвался он. — Да, у сидящих на тронах свои законы и свои представления о «правильном». Но разве мы — часть их планов? Я не выбирал, в кого влюбиться, Тауриэль. И если весь мир против того, чтобы гном и эльфийка смотрели на закаты вместе, то… пусть. Мне не нужно их разрешений. Я прихожу сюда за тобой. Когда я смотрю на тебя, я вижу... свою жизнь.       — Жизнь, которая длится хорошо если пару часов в неделю, — губы эльфийки исказила горечь. — А потом — снова разлука, и так до следующего раза… Сколько ещё таких кусочков жизни нам отведено? Разве могут они заменить целую?       Кили опустил голову — одновременно упрямо и виновато. Провел по лицу широкой ладонью, задержав ее на глазах. Потом опустил руку и вскинул отчаянно-вопрошающий взгляд исподлобья:       — Разве лучше... совсем не иметь и этого?       Тауриэль взглянула на него, и глаза ее залучились ясным весенним светом.       — Нет… Не лучше, — провела она нежными пальцами по щетинистой щеке гнома. — Но я не привыкла разрываться напополам. Как и ты. Ты не выдержишь долго скрываться, бегать и прятаться. Ты не умеешь врать. Ты сломаешься, Кили, если продолжишь так, как оно сейчас. А я этого не хочу!       В темных глазах гнома сверкнуло что-то горячее и горящее, осветило его изнутри. С внезапно прихлынувшей решимостью он шагнул к ней, сидящей, так, что коснулся кожаными штанами ее колен, а рука ее, всё ещё остававшаяся на его щеке, легла на нее полностью, как лепесток прилегает к бутону:       — Ты для меня дороже всех сокровищ Горы вместе взятых, Тауриэль. Дороже самой Горы и… — он переглотнул и, словно шагая с обрыва, закончил: — Дороже всех. Если так нужно, мы просто уйдем от всех куда подальше — и никого не нужно будет спрашиваться, ни от кого убегать.       Выдав эту тираду, Кили закрыл глаза и прижался, почти боднул ее в руку, стремясь продлить и усилить касание.       — Мелет нин…* — растроганно прошептала эльфийка, скользя ладонью по его лицу — вверх, через скулу и висок к волосам. — Я слишком хорошо тебя знаю, чтоб допустить такое, о чем ты только что сказал…       — Сомневаешься во мне? — досадливо, но тихо, потому что как тут досадовать в полную силу, когда лёгкие ее пальцы через растрепавшиеся патлы, кожу и кости трогают, кажется, напрямую его душу. — Думаешь, гоню тебе тут пустую породу**, а сам не оторвусь от Ториновой штанины…       — Не-ет, — то ли шепнула, то ли пропела Тауриэль. — Никогда я в тебе не сомневалась, мой храбрый науг. Но уходить так — это всё равно рвать себе надвое сердце. Ты уйдешь, в это я верю. И верю, что даже не оглянешься. Но… за спиной твоей останется Фили. И Торин, не король, но дядя, почти отец. И к ним нельзя будет вернуться, нельзя свидеться. Как будешь жить, потеряв эту свою половину?       Гном стек к ее ногам, присев на корточки, умостил тяжелую голову ей на колени.       — Лучше ту, чем эту, — бормотнул он в них. — Чем тебя.       — Неправда твоя: лучше быть целым, не выбрасывая ни одной. У меня есть мысль, — вдохновенно начала Тау, а руки ее перебирали в это время спутанную каштановую гриву — какие же густые у него волосы! — Если… Если нам удалось бы совершить нечто героическое, нечто небывалое, как в легендах, такое, как совершили Берен и Лютиэн, то ни твой дядя, ни мой названный отец не смогли бы противиться тому, чтобы мы были вместе. Потому что с легендами не спорят и уж подавно им не перечат. И мы смогли бы… смогли бы просто быть. Без вранья, без уверток, без разрывания пополам, без этих крох на ладонях, тающих так быстро!       Когда она упомянула легенды, Кили оторвал голову от её колен, глядя на неё снизу вверх, и в ореховых глазах полыхнуло то самое любопытство, что вечно гнало его вперед. Он выпрямился, усаживаясь на пятки, и его лицо стало сосредоточенным, почти жестким — как когда он целился, прикидывая в уме поправку на ветер.       — Берен и Лютиэн... — повторил он. — Легенды творят те, кто не боится поставить всё на кон, верно? Против них тоже было всё и вся, но они победили и остались вместе. Говори, Тауриэль. Что ты придумала? Какую такую Гору нужно отвоевать или какому дракону накрутить хвост? Что за подвиг нам нужно совершить? Только, молю, — вновь зажглись в карих радужках лукавые искорки, — пусть не окажется, что нужно опять договариваться с твоим Владыкой — тут, я боюсь, моя дипломатия закончится ровно на первом же слове.       — Я лучше отправилась бы в одиночку против дракона или снова сразилась с Болгом, — тонко улыбнулась Тауриэль, — чем заставила бы тебя ещё раз противостоять Владыке Трандуилу. Боюсь, он не успел ещё соскучиться по гномьему красноречию, — последнее слово прозвучало в ее устах незлой насмешкой, — а ты — соскучиться по его темницам. Думаю, что и ты предпочел бы дракона, да вот только их более не осталось в Средиземье. Но то, что я задумала, хуже дракона и Трандуила с Торином вместе взятых…       Над взлохмаченной гномьей макушкой она снова поглядела вдаль с холма, замыкавшего Лихолесье — туда, на восток, к Одинокой горе, но не остановила на ней взор, а устремилась им дальше, к югу, в теряющиеся за горизонтом степи.       — Это может быть опасно. Очень опасно. Но… это шанс, понимаешь? — Тауриэль явно не знала, как начать, как объяснить то, что она задумала.       Кили фыркнул с видимым небрежением:       — Кто говорит «опасно»? Я как-никак от крови Дурина и не вчера взял в руки лук и меч. Я охраню тебя от любой опасности! Так что говори, не тяни, — он взял ее за руку, скользнувшую в задумчивости с его головы на обтянутые зеленым колени. — Я ведь знаю тебя, Тау. Ты смотришь и говоришь так, будто всё уже решила, и это «всё» — точно что-то интересное.       — Что ж… — решилась она. Поудобнее уселась, скрестив ноги, поправила перекинутый через плечо лук, чтобы не тыкал в спину. И начала рассказ.       — Пару месяцев назад, почти сразу после Битвы пяти воинств, когда Торин возложил на себя корону Эребора, Гэндальф заезжал в Лихолесье. Они вместе с хоббитом ехали на Запад, в родные для Бильбо края, и останавливались у Владыки на несколько дней, чтобы подкрепить силы. Я не хотела подслушивать, правда! — горячо вскинулась эльфийка, хотя Кили и не думал ее обвинять. — Просто слух старших детей Арды слишком тонок, чтобы не услышать, о чем они говорили между собой. С хоббитом, а потом и с Владыкой. Они говорили о некоем могущественном Кольце. Кольце, что дарует невидимость и долголетие. Кольце, что когда-то ковал Враг для власти над миром. Кольце, что полтысячи лет оставалось сокрытым, пока не встретился у него на пути один периан… невысоклик, — быстро поправилась на Всеобщем она и коротко глянула на гнома, ловя его реакцию: понял ли он, о чем она толкует.       — Что?! — вскинулся Кили. Балин приложил немало усилий, чтобы вбить в головы принцев хоть немного истории Средиземья. Кое-что там даже удержалось, так что общую канву древней саги о Кольце Всевластья, отнятом у Черного Властелина в какую-то там замшелую Эпоху, он знал. — Невысоклик… то есть Бильбо?! Так вот как он смог вырваться незамеченным из Мглистых гор! А потом отвлечь пауков и вызволить нас из темниц Лесной феи… прости, твоего Трандуила!.. — от своей оговорки, подцепленной от Торина и выскочившей по привычке, он смешался и умолк, но глазами продолжал спрашивать, прожигая в ней дырку размером с огненную луну.       — Всё так, мой смелый гном, всё так, — усмехнулась Тауриэль, словно и не заметив нелестного прозвища своего Владыки. — Если я правильно разобрала, то Гэндальф полагает, что кольцо Бильбо и есть то самое Кольцо. Но Бильбо не хотел в это поверить, а волшебник не стал давить. С Владыкой они обсуждали, что Тьма слаба после поражения в Дол-Гулдуре и нескоро ещё сможет поднять голову. Что остатки разбитой армии орков стекутся на юг, в крепость Мордора, и туда же улетел дух Некроманта, которого Гэндальф именовал иначе. Ты догадался о его имени, Кили? — она вновь испытующе покосилась на него.       Кили нахмурился, враз став гораздо больше похожим на Торина, чем на себя.       — Саурон... — тихо процедил он сквозь зубы имя Всеобщего Врага.       — Да… — глаза Тауриэль затуманились эхом древних преданий. — Тот, кого раньше звали Гортхауэром, а потом — Властелином Тьмы. Ученик самого Мелькора, падшего Вала, великий кузнец и великий искуситель. И его Кольцо, без которого ему не будет ни власти, ни жизни, сейчас хранит у себя невысоклик из Шира, даже не подозревая о его истинной ценности… и опасности. Кольцо, выкованное у Роковой Расселины и только в ней же способное сгинуть. Тогда как сейчас Мордор почти пуст и почти безнадзорен.       Эльфийка со значением посмотрела на Кили, ожидая, что он правильно поймет ее намек.       Взгляд Кили, потемневший, растворивший все искры, вперился вдаль — в сторону юга, где, скрытый за окоемом, лежал Мордор. Лицо его, только что полное нежности, окаменело. Он не спрашивал, зачем это нужно — для него само существование такой угрозы уже было достаточным поводом схватиться за оружие. Но теперь, когда на кону стояло еще и благословение их любви, путь к легенде стал для него единственно возможным.       — То есть ты предлагаешь не просто «подвиг», но поход, способный перекроить силы мира, — выдохнул Кили, и на дне его выдоха прокатился тяжелый гномий рык. — Пока Гэндальф и короли заняты своими высокими вопросами, мы, двое изгоев, пойдем туда, куда боятся смотреть самые могущественные из них.       Он всё ещё держал ее руку, но теперь накрыл ее сверху второй ладонью — и эльфийская кисть утонула, спряталась в них, как лисенок в норе.       — Ты права, Тау. Если мы вернемся оттуда, исполнив это... если мы сделаем то, что очистит Арду от тени, то уже не имеет значения, кто там был против. Нас будут знать не как ослушника-принца и капитана стражи, нас запомнят как тех, кто спас всё, что дорого в этом мире. Если не это, то что ещё могло бы затмить подвиги из легенд!       — Да, Кили. Я думала о том, что узнала, все эти месяцы, порой мне казалось, что стоит выбросить всё это из головы — однако у меня так и не получилось. Но я не вправе уговаривать тебя! — поспешно добавляет она. — Путь туда — огромный риск, даже теперь, когда Враг слабее, чем когда бы то ни было. Это может быть путешествием в один конец, и тогда вместо легенд нас ждет забвение. Но… даже если ты откажешься…       Она выдернула ладошку, сжала обе их, длиннопалые, в кулаки, и в глазах ее вспыхнул опасный огонь.       — Так или иначе, я всё равно попытаюсь сделать это. Если не ради нас, то ради мира, который я люблю.       От мысли, что она допускает, будто он может отпустить ее одну, Кили коротко рассмеялся, но звук вышел невеселым.       — Тау, всё, что я люблю в мире, сосредоточено в тебе. А значит, нам нужно придумать план. Нам нужно найти нашего «невысоклика» раньше, чем Тьма спохватится. Ты уже думала, с чего мы начнем? Где мы будем искать Бильбо, и как нам заставить его довериться, если сам Гэндальф не смог его уговорить?       — Гэндальф не сильно-то и пытался, — дернула тонким носиком Тауриэль. — А в будущем месяце Бильбо приедет в гости в Эребор. Он говорил Митрандиру, что Торин звал его на праздник Майского дерева, — старательно не глядя на гнома, чтобы не повлиять на его решение, продолжала эльфийка. Его смех, его горячность трогали ее безмерно, но, может быть, до него дойдет, что именно она ему предлагает. И тогда ей не хотелось бы видеть его глаза. — Туда же приглашен и Владыка ради налаживания дипломатических связей. И он берет с собой меня. Я уговорю Бильбо отдать мне Кольцо. Думаю, что точно справлюсь хотя бы с этим, если не силой убеждения, то вязью эльфийского красноречия. А потом…       Тауриэль вздохнула, грудь под кожаной бригантой поднялась, задержалась на пике, а после медленно опустилась.       — Потом я отправлюсь в Мордор. От Эребора он почти по прямой на юг, но пойду я вдоль русла Быстротечной, минуя Дикие земли. До моря Рун и дальше, чтобы обойти Изгарные горы с востока. Там их пики невысоки, Тьма никогда не ждала вторжения из земель истерлингов. Если ты не придешь на следующий день после Праздника, утром, ко склону Горы, где начинает свой бег Келдуин, я пойму. И никогда не осужу тебя за это. Если же ты придешь…       Кили казалось, что он всё уже сказал, что его намерение ясно, как свет самоцветов в эреборской шахте. Но раз она всё ещё сомневается…       Он мягко развернул ее за плечи к себе, подцепил широким пальцем остренький подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза.       — Я приду… — сказал он прямо в них без всякого шутовства, и слова его были тверды, как гранитные подошвы Горы. — Если ты думаешь, что я буду потягивать эль у камина, пока ты идёшь в Мордор, то ты просто не знаешь меня.       Едва не захлебнувшись в волне зеленой радостной благодарности, плеснувшей ему навстречу, он кашлянул и заставил себя закончить:       — Вот только один вопрос у меня есть…       — Спрашивай всё, что угодно, Кили, — уголки губ Тауриэль приподнялись, она почти не сомневалась, что ответ ее храброго гнома будет именно таким. И это полосовало сердце страхом за него, но и… грело ей душу.       Глаза Кили — невозможные, невероятные глаза, в которых она пропала с первого взгляда через тюремную решетку (или ещё раньше — через переплетение паучьих нитей в лесу) и продолжала пропадать всякий раз, как они обливали ее расплавленной янтарной смолой — смотрели на нее открыто и прямо, но лоб скомкала упрямая морщинка.       — Если... если мы пойдём туда и вернемся обратно — ты обещаешь мне кое-что? — он запнулся. Кили никогда не чувствовал себя мастером в серьёзных разговорах. — Обещаешь, что когда всё закончится… ты останешься со мной? Не уйдёшь обратно к Владыке и своим эльфам без меня?       — Твой рунный камушек у тебя с собой? — вместо ответа спросила его Тауриэль, с головой ныряя в ночную темень зрачков, потеснивших солнечную смолу на самый край.       — Да, конечно, — удивленно сбился Кили, и смолу с теменью на миг спрятало покрывало ресниц. — Он всегда у меня с собой.       — Дай мне его на минутку, пожалуйста, — мягко попросила Тауриэль.       Кили нехотя оторвался от нее руками и взглядом, закопошился в потайном кармане кафтана у самого сердца. Там он хранил камень-обещание, данный ему когда-то Дис и превратившийся в символ их с Тау любви. Он положил рунный оберег в узкую ладошку и ожидающе воззрился на нее.       Эльфийка сжала камушек, сливая свое тепло с тем, что он напитал ещё от груди Кили, и медленно, напевно и четко произнесла:       — Я Тауриэль Лихолесская, названная дочь Владыки Трандуила, обещаю тебе, Кили Дуринсону, наследнику Эребора, на рунном камне твоей матери, отданном мне и который я возвратила тебе как знак своей верности. Обещаю тебе, что если оба мы будем живы, совершив задуманное, я стану твоей до последнего твоего дня.       Произнося эту клятву, Тауриэль словно бы засветилась внутренним светом, как тогда, когда силой светлой магии исцеляла Кили в рыбацкой хижине Барда. Когда она закончила говорить, свечение медленно угасло, оставив ее прежней: немного усталой, но решительной.       Пока же слова звучали, Кили казалось, что вся его жизнь — от исхоженных вдоль и поперек Синих гор до торжественных чертогов Эребора — в этот миг сузилась до рунной памятки в её пальцах и сияния её глаз.       — Ты произнесла это, Тау, — его голос, обычно глубокий и полновесный, скатился в хрипотцу, взгляд заволокло поволокой. — Теперь я буду знать, что у меня есть кое-что посильнее любого королевского неодобрения. Если мы вернемся... Когда мы вернемся... клянусь камнем моей матери, я сделаю всё, чтобы этот путь стал концом наших скитаний, а не началом новых.       Тауриэль не нашлась, что сказать, но взгляд ее, устремленный на гнома, говорил о многом.       — Значит, план принят, — продолжал между тем Кили. — Бильбо, праздник Майского дерева, и... путь на Юг. Я буду ждать тебя, Тауриэль. И пусть хоть сами Валар попробуют встать у нас на пути.       — Не знаю, как Валар, но, если, паче чаяния, твой или мой король всё равно будут против, я пойду с тобой, Кили, хоть на край земли, — добавила Тауриэль с нежностью. — Если, конечно, нам удастся вернуться живыми…       Кили смотрел на неё — и в глазах его читалась та лихая бесшабашная отвага, что ещё чуть-чуть и родит улыбку. Не ведающая страха ни перед Торином, ни перед Мордором, ни перед самим Сауроном. За них — за эти отвагу, улыбку и ясный до самого дна души взгляд — Тауриэль его когда-то и полюбила.       — Тогда мы вернёмся живыми, — просто сказал он, забирая рунную памятку у нее с ладони и снова пряча под одежду, к сердцу. — Обязательно вернёмся. И у нас будет всё, чем кончаются хорошие сказки: счастье, покой, дом… Я выстрою для тебя любой дом, какой только захочешь: хоть из камня, хоть из дерева, хоть на самом дереве, — улыбка всё-таки расцветила его лицо белоснежным прочерком, безмятежная, точно все тяготы давно миновали и сгинули. — В любом месте Арды, которое придется тебе по нраву. И…       Тауриэль всегда поражалась, как быстро его настроения сменяют друг друга на подвижном открытом лице. Вот и сейчас: улыбка погасла, губы подобрались в строгую линию, глаза блеснули опасной силой.       — И я тоже тебе кое-что пообещаю: пока я жив, никто не тронет тебя даже пальцем.       Эльфийка смотрела на своего гнома так, как ни один кхазад не смотрел ни на одно сокровище. Как не смотрел даже Трандуил на белые камни Ласгалена.       — Да будет так, — проговорила она, и закатное солнце, пробившееся через кроны Леса, золотило ее волосы, словно венчая короной.       Она склонилась к Кили и запечатлела на его губах поцелуй: всего третий в их пока ещё не длинной истории. Первый был солон от крови, пота и слёз — там, на Вороньей высоте, где она едва его не потеряла. Второй сладок — при первой, хмельной от восторга и облегчения встрече после. Этот отдавал терпкостью клейкой весенней листвы — вкусом надежды, будущего, Обещания.       Когда ее губы вновь отдалились, Кили, вспомнивший, как дышать, сперва подышал, чтоб вернуть мыслям и голосу твердость, а потом зыркнул на неё из-под челки:       — Пообещай ещё одну вещь.       — Еще одну? — вскинула шелковую медную бровь эльфийка. — Тебе не хватило моих обещаний на сегодня?       — Более чем я мог надеяться, — вновь сверкнули в подступающих сумерках белые зубы. — Но я всё же рискну попросить ещё кое-что.       — Слушаю тебя, мой науг, — тоже растянула губы эльфийка, пряча в ресницах лукавство.       Ей думалось, она знает, каких обещаний может возжаждать горячий сын гор: не заглядываться на человеческих мужчин, например, или перестать шутить про бороду. Но Кили вновь стал предельно серьезен и даже как будто выше, схватил и сжал тонкую белую руку в своих широченных ладонях.       — Постарайся... не помереть раньше меня, ладно? — шепнул он без всегдашней своей бравады, поднося ее запястье к губам.       Наверное, это должно было прозвучать, как очередная шутка, и Тауриэль предпочла ответить именно так, спасаясь от тугого комка, рожденного этой неловкой искренностью.       — Меня не так-то просто убить, гном! — рассмеялась она звонким колокольчиком, рассыпав по плечам свои прекрасные волосы. — Разве ты забыл, кто спас тебя от паука? Кто не дал оркам истыкать вас стрелами? Кто сражался с тобой против Болга — и победил? Я — капитан лихолесской стражи, и лук мой так же верен, как мой кинжал.       И добавила уже другим голосом, теплым и мягким, как апрельский ветер в лесных вершинах:       — Это ты пообещай мне, что не сложишь свою буйную голову, пока не отметишь хотя бы свое трехсотлетие, мелет нин.       Кили фыркнул, стреляя на нее шальными влюбленными глазами:       — Да-да, я помню, что ты бесстрашная эльфийка! И что без тебя меня бы несколько раз уже похоронили. Моя жизнь принадлежит тебе. Если ты просишь, мне придется стать самым что ни на есть долгожителем среди гномов! А уж Мордор мне и вовсе окажется нипочем.       Тауриэль снова смеется, целует его в кончик носа, легко вскакивает на ноги, возносясь над ним на добрых пол-локтя:       — Тогда проводи меня до опушки леса, и до встречи на утро после Майского торжества!       Кили шагает рядом, сжимая ее ладонь — торжественный и вдохновенный, сверху им кивают одетые в молодое древесные исполины Великой Пущи — и Тауриэль кажется, что вся их безумная затея непременно закончится успехом.       На опушке, где резвятся на раскинувшемся просторе прозрачные тени под выглянувшей луной, Кили останавливается, не в силах отпустить ее руку. Каждый раз он, уходя от нее, чувствует, что отрывает живой, брызжущий кровью кусок.       — Береги себя, Тауриэль, — говорит он перед тем, как повернуться и направиться прочь, оттягивая ещё хоть на чуть момент расставания.       — И ты себя, мелет нин, — отвечает она, прощально сверкает улыбкой и скрывается среди темных стволов — как ещё одна лунная тень.       Кили не знает синдарин, но эти два слова, которыми она зовет его, давно ему внятны. «Моя любовь».       «Амраллин мэ»***, — шепчет он в ответ на кхуздуле.