Возвращение легенды

      Когда забрезжил рассвет, они уже были лигах в трех от стойбища. Тауриэль немного поспала и чувствовала себя на удивление бодрой и собранной. Единственное, что удручало — это необходимость снова влезать в свою грязную, прокопченную и пропитанную потом одежду, но степняцкие халаты и накидки и правда не очень подходили для пешего похода и, тем более, для возможных сражений.       Вскоре перед ними забрезжила синева, и они вышли на берег моря. Тауриэль потрясенно замерла, прижав ладони к груди.       — Я никогда раньше не видела моря…       Для Кили море было не в диковинку, пусть и совсем другое и в иных землях.       — А мне приходилось видеть, — ответил он. — Оно довольно недалеко от Синих Гор, где я вырос. Несколько раз мы с Фили и Торином подряжались в охрану купцов или путников, идущих в Серебристые гавани. Там-то оно и есть: Западное море. Оттуда уплывают эльфийские корабли…       — К землям Заокраинного Запада, за черту зримого мира, — подхватила Тауриэль, глядя на Кили почти со священным восторгом: он ведь прикасался к самой главной легенде ее народа, легенде, которая была истиной, но не для нее. — Никто из моих родичей, лесных эльфов, никогда не был не только в Амане, но даже и на берегу Белегаэр. Такие, как мы, попадаем в Благословенный край только после смерти.       — Ты никогда не думала о том… чтобы просто взять и уехать? — спросил вдруг Кили, глядя на бескрайнюю чуть волнистую гладь. — Не За Море, конечно, а просто… Куда-нибудь далеко отсюда?       Эта мысль поселилась в его голове после краткого пребывания в стойбище истерлингов. Что мир для гнома не ограничивается гномьими королевствами, а для эльфийки — дворцом самодура-Владыки. Что другие народы — не его и не ее, а третьи — могут смотреть на них вдвоем как угодно: с насмешкой, с удивлением, с завистью, но не с брезгливым ужасом, как Лесная фея, и не с тяжелым отторжением, как Король-под-Горой. Что всем, в общем-то, наплевать, имеют они чье-то благословение или нет. Что может быть «Просто, зачем сложно».       — Раньше я боялась чужих земель, — ответила Тауриэль, мечтательно глядя на синие ленивые волны. — Лесные эльфы живут замкнуто, как ты знаешь, а неизвестное всегда пугает. Мне казалось, что стоит выйти за порог — и тебя окружат чуждые и недобрые создания, только и ждущие, чтобы причинить вред. Но… я вышла из Лихолесья — за тобой, пришла в Озерный город. А потом дальше: на Пустошь Смауга, на Воронью высоту… — она поежилась, вспомнив, как чуть не потеряла его там во время Битвы пяти воинств. — И даже в Эребор, что виделся мне раньше мрачной крепостью наших если не врагов, то недругов. Теперь — я здесь. Я прошла равнины, реки и степи — и всё за тобой. С тобой. И везде живут существа, кровь у которых одинаково красная. И везде можно встретить понимание и тепло.       — Помнишь, я обещал тебе дом, где захочешь, — напомнил Кили эльфийке не такой уж и давний, а кажется, будто из другой Эпохи, разговор. — Я тогда смеялся, но не шутил. Укажи место — и он будет. К перечню того, каким бы он мог быть, можешь добавить и шатер, если угодно, — в момент отбрасывая серьезную, даже суровую личину, расплылся он в хитрой ухмылке.       Она решительно тряхнула тугими косами, оставшимися в наследство от гостеприимства вастаков.       — Я пойду куда угодно, если там будешь ты. Когда всё закончится… — запнувшись на миг, проглотила предательское «если». — Когда всё останется позади, мы вместе пройдем через всё Средиземье и сами выберем, где будет стоять наш дом. И мне всё равно, как он будет выглядеть.       Всё так же стоя лицом к прибою и боком к Кили, не отрывая глаз от горизонта, она протянула руку в его сторону — и на полдороге ее мягко поймала и сжала другая рука. Он притянул к себе эльфийку поближе за эту руку, прислонил лохматый затылок к ее плечу. Хотелось наоборот — чтобы она опиралась своей удивительной головой на его плечо, но для этого ей бы пришлось присесть на колени или ему забраться на песчаный барханчик повыше. Ни делать второе, ни просить о первом Кили не стал.       Тауриэль стояла, чувствуя боком его привычный уютный жар, ощущая его сильную руку и колючие щетинки, цепляющие ее за косички. Стояла и смаргивала растроганные слезы, глядя в морскую даль. Да, это было не то море, что у Серебристых Гаваней. У этого моря были края, хоть отсюда их и не увидать. Оно было небольшим и горько-соленым, как великанья слеза, капнувшая в глубину Средиземья. Но — это море было частью того, частью древнего великого океана, что омывал Арду прежде, чем Валар подняли сушу из пучины. Это море было частью эльфийских сказаний о серебряных кораблях, уходящих навечно к берегам бессмертного Валинора. И это море совсем не манило ее. Ей нечего было делать в Благословенном краю. Ее сердце было здесь. Стояло рядом, скрытое под синей рубахой и кожаной курткой, и отдавалось в ладони, так крепко сжимавшей ее ладонь.       Прервав свои и его раздумья, Тауриэль встряхнулась и весело посмотрела на Кили:       — Пойдем искупаемся! Я хочу не только видеть море, но и потрогать его! Да и жара снова разыгралась…       Действительно, степь со своими резкими перепадами шутила шутки: довольно прохладные для таких южных мест ночи сменялись раскаленно жаркими днями, почти без перехода. Стоило выглянуть солнцу — и пот начинал катиться градом. Можно было подумать, что сейчас в разгаре июль, а не последние деньки мая.       Словно очнувшись, Кили несколько раз потешно хлопнул глазами, пытаясь наскоро изобрести мало-мальски достойную причину остаться на берегу и в то же время не растянуть паузу в бесконечность. Ничего не придумал лучше, чем ляпнуть с наигранным сомнением:       — Оно, небось, холодное…       — С каких это пор гномы боятся погодных невзгод? — удивленно рассмеялась Тауриэль, высвобождаясь из бриганты и кафтана и оставшись в одной тончайшей тунике. — Не покусал ли тебя наш изнеженный хоббит?       Почувствовав, что краснеет, Кили занавесился чёлкой и решил наконец озвучить истинную проблему:       — Я не умею плавать, Тауриэль.       В этом не было ничего необычного для горных племен. Он не знал никого из своих, кто владел бы этим искусством. Где и было его осваивать — скатывающиеся по скальным склонам речки обычно быстры и мелки, их разве что переходить вброд, а не нырять в глубины. Да и не доверяют кхазад такой ненадежной стихии, не способной удержать на поверхности кованого сапога. Но признаваться в этом теперь, перед ней было отчего-то мучительно стыдно. Вот сейчас она глянет разочарованно — и уйдет к вожделенным волнам одна, и что ему тогда делать?..       Но Тауриэль глядела открыто и весело, как и до этого, а рука ее поднялась, чтобы заправить ему за ухо висящую на глаза прядку.       — А мы не пойдем глубоко. Смотри — у берега совсем мелко, видишь песок? Вот там и останемся, хорошо?       Она не сказала «не бойся», но Кили это услышал. И с досадой рванул застежки брони, скидывая ее на землю. Он — кхазад, и он не боится. Даже если это очень много очень непокорной воды, коварно накатывающей волнами.       Пока он боролся с кольчугой и курткой, на эльфийку он не смотрел, ожидая, пока остынут уши. А когда вынырнул из ворота просторной рубахи, увидел, что Тауриэль тем временем уже спустила тунику до ключиц, а потом и скинула ее точеной ступней на песок прямо рядом с кольчугой Кили.       На ней осталось только нечто маленькое и странное, вроде широкого тканевого пояса, но на груди*, и очаровательные панталончики с кружевами. И Кольцо. Цепочка с проклятущим Кольцом неизменно висела между ее ключиц.       Никогда ещё Кили не видел ее настолько лишенной покрова — разве что во снах, но явь превзошла их стократно. Стройные ноги, казалось, не заканчивались никогда, белизна кожи с солнечными брызгами веснушек ослепляла. Точеная талия, гордый разворот хрупких, но сильных плеч, косы, при движениях открывающие гибкую узкую спину… И кружева. Ровно там, где таки заканчивались бесконечные ноги и ещё не начинались косички. Морготовы кружева.       Кили захлопнул рот, спешно поворотился и бегом пробежал полоску песка, первым в туче брызг врезавшись в совсем не холодные (недостаточно холодные, на его нынешнюю потребу) волны. Не то чтобы помогло.       Перед тем, как Кили в смятении отвернулся, пряча глаза от ее обнаженного живота, Тауриэль заметила вспыхнувшее в его глазах жаркое темное пламя. И душа ее запела радостью. Она и сама не признавалась себе, что слова доброй Хашхаш запали ей в сердце. Не признавалась себе, что боится не увидеть этого пламени в его глазах никогда. Пламени желания, сдерживаемого покамест внутри, как в горне искусного кузнеца. Теперь же сердце ее ликовало: ее Кили тоже может смотреть на нее так, как вастаки смотрели на своих женщин. Он не «потерял свои глаза», он не чувствует, что они созданы разными. Для него она прекрасна — целиком, хоть и не похожа наверняка совсем на гномьих женщин.       Она разбежалась с дюны, без плеска вошла в обнявшую щиколотки синеву, пропустила первую волну, окатившую ее по плечи, поднырнула под вторую, выпрыгнула, как пробка, из соленой, прекрасно держащей тело влаги в шаге от Кили и крикнула ему, замершему в воде по грудь:       — Правда же, она теплая?       — Правда, — расплылся до ушей Кили.       — Теплее Западного моря? — с любопытством заглянула ему в глаза эльфийка.       — Я не плавал в Западном море, — напомнил ей гном. — Я вообще нигде не плавал.       — Ну хоть трогал же? — недоуменно воздела луки бровей Тауриэль. Она не могла понять, как это — быть так близко от безбрежного великолепия и не дотронуться хотя бы пальцем.       — Нет, нам не довелось подходить к самому берегу. Да и некогда было, признаться, — ответил Кили, не добавив, что и желания-то такого не было. — Но оно выглядело… посуровее этого. Такое, как будто из стали, и волны гораздо побольше.       Эльфийка мечтательно прикрыла мокрые ресницы, представляя, а Кили подумал, что полез бы за ней и в то, холодное, Западное, вздумай она потрогать и его, как это. Даже несмотря на стальной неприветливый блеск и гневные пенные валы.       Море Рун было другим: мелким, ленивым и действительно теплым. Во всяком случае, теплее, чем он ожидал (и надеялся). А его волшебная красавица, как назло, то гибкой змеей ныряла, скользя в прозрачной толще, то выныривала, пуская с волос бриллианты-капли, теряющиеся в ложбинке под мокрой тканью, то взмахивала алебастровыми руками, коварно брызгая в него водой, то сильными взмахами уплывала от него среди волн, заливисто хохоча.       Он не оставался в долгу, тоже плескал (или, скорее, взметал целое маленькое наводнение руками-лопатами) ей навстречу, ловил ее, скользкую, верткую, на плаву, смеялся, как сумасшедший. Но вся их возня лишь усиливала огонь, пылающий внутри него. И только вбитое Дис до самых его основ воспитание позволяло держать в узде руки и, частично, мысли. Женщина у народа кхазад священна. Счастлив тот отец, в семью которого пришла дочь. Счастлив тот редкий гном, на кого она обратит свой взор, расцветя. Ни один из горных племен не смеет осквернить похотливым жестом и даже взглядом деву, если она первая не протянула ему руки. Тауриэль не протягивала. Она просто дурачилась и резвилась в воде, только временами, на миг замерев, окидывала его странным взглядом, от которого нутряной жар вновь шел на приступ, грозя вскипятить Рунное море.       Кили топил в волнах непрошенные образы, что подкидывал ему вскипевший разум — как бриллианты потекут по его груди, срываясь с концов ее кос, если поймать ее и прижать к себе накрепко, как ее кожа слегка подастся под его пальцами, если подхватить ее сейчас на руки — под острые колени бесконечных ног, как ее шея выгнется, запрокидывая подбородок, если он… Кили топил их, но они всплывали обратно — или это новые снова и снова рождались из пены морской?..       Впервые с эльфийской лучницей творилось такое. Всякий раз, как из воды показывались загорелые плечи Кили, или могучая грудь, присыпанная темным гладким волосом, Тауриэль внутренне трепетала. Он совершенно не был похож на мужчин ее народа. У эльфов не росла борода. У эльфов были безволосые, словно выточенные из гладкого мрамора тела. У эльфов, даже самых тренированных воинов, не бывало таких мощных рук с широченными ладонями.       И ни один из эльфов так и не привлек ее благосклонного взора за шесть сотен лет. Даже красавец из красавцев Леголас Зеленолист, который многое бы отдал, чтобы такой ее взгляд достался именно ему.       Кили же одним своим видом, одним взглядом, одной своей обезоруживающей улыбкой (не говоря о прочем, вышеперечисленном) заставлял ее сердце пускаться вскачь, а кровь вскипать в венах отнюдь не по-эльфийски. Ей очень хотелось ощутить, каковы на ощупь эти литые мускулы, мягкая или жесткая поросль на его груди, почувствовать, как под смуглой кожей, под широкими ребрами бьется сильный уверенный пульс. Но… Было не время и не место. И она всякий раз с досадой гасила в себе порыв.       И всем мечтам их покамест предстояло оставаться мечтами. Близость впопыхах, на бегу, не обставленная должными словами и действиями, с незаконченной миссией впереди казалась Тауриэль почти кощунством. Она не хотела для них такого. Для Кили же, воспитанного в строгих нравах гномьей общины принцессой, хоть и в изгнании, рода Дурина, помыслить о близости с женщиной без священных обетов и клятв было почти святотатством. И пусть Тауриэль была эльфийкой, для него это ничего не меняло.       Поэтому они в какой-то момент выбрались из воды и принялись неловко и немного сконфуженно одеваться, старательно отворачиваясь друг от друга. А потом отправились дальше.