Возвращение легенды

      Тауриэль не спала в эту ночь. Лишь по-эльфийски дремала в полглаза, хотя мягкие шкуры так и манили зарыться в них и отдаться сну. Часть ее существа чутко прислушивалась к всем звукам — и сонному дыханию женщин в ее шатре, и, особенно, к тем, что доносились снаружи.       Ни один самый острый человеческий слух не разобрал бы того, о чем говорилось в шатре маноша, где собирался совет старейшин. Но она различала неясный гул голосов, из которого порой прорывались отдельные слова и фразы.       Она разом очнулась и напряглась, услышав слово «Убить!» на вастакском, рука судорожно вцепилась в кинжал, ноги напружинились, готовые вскочить, бежать, драться. Но тут же раздалось веское «Йок!», сказанное голосом вождя. Это слово означало «нет», и эльфийка немного успокоилась, всё равно оставаясь настороже. Там, за цветастыми пологами, решалась их судьба.       Следующим, что она смогла разобрать, было: «Пусть решает Мать», и не успела толком задуматься, что это за Мать, которой решили вверить их жизни, как полог ее шатра откинулся, внутрь проскользнула фигурка девушки (по-видимому, служанки). Она опустилась на колени перед спящей Хашхаш, почтительно разбудила ее и что-то зашептала. Так быстро и сбивчиво, что Тауриэль не различила ни слова.       Жена вождя поднялась, запахнула халат и подошла к лежанке эльфийки. Увидев, что та не спит, тихо и чуть встревоженно сказала:       — Вставай, дитя. Тебя зовут.

***

      Когда полог шатра зашуршал, сдвигаясь, Кили мгновенно проснулся и вскинул голову. Ткань собралась складками пропуская мужскую фигуру — в темноте, с догоревшим давно очагом, едва рдевшим углями, было не разобрать, чью: истерлинги всё ещё казались ему похожими, как бобы. Кили встал, напряженно сжимая меч.       — Иди, айбалта-бей, — обратился к нему пришедший, и по голосу гном распознал того давешнего воина, который и привел его вечером сюда. — Большая шатер, тебя ждать. Мать скажет слово.       Кили не понял, что за Мать такая и какого слова от нее ждут, а главное — не совсем понял, при чем тут он. Самое же главное: зовут его одного или вместе с Тауриэль?! Если это так важно, чем бы это ни было, она тоже просто должна быть там!       — А Тауриэль? — спросил он настороженно.       — Твоя женщина там, — немного успокоил его аскер. И вышел. Кили ничего не оставалось, как последовать за ним.       Ночь была свежа и ветрена, раздувая полы его халата и кидая пряди в лицо. Они, легкие, вымытые, цеплялись за щетину, лезли в глаза и в рот. Кили пожалел, что не сколол их после бадьи заколкой, которую обычно носил. Теперь же заколка осталась в шатре, вместе со всеми его гномьими вещами, пришлось отплевываться от волос и пытаться заправить их за уши. Благо, идти оказалось недалеко — аскер указал ему на самый высокий шатер, стоявший не в центре, а чуть в стороне от прочих. Возле него толпились кочевники, возбужденно и предвкушающе гомоня.

***

      Мать оказалась иссохшей старухой, замотанной в столько халатов, что под ними не угадывалось тело. Казалось, что его нет вовсе. Длинные, абсолютно седые, прямые как дождь волосы падали ей на спину и спускались почти до самого пола.       Тауриэль, выросшая в краю вечной юности, среди бессмертных эльфов, не так часто видела стариков. Разве что, среди жителей Озерного города, но тогда ей недосуг было рассматривать их близко. Теперь же ее явственно пугала эта женщина. И не только своей телесной немощью, но и смутной неясной силой, что источала ее иссушенная фигура.       — Подойди, Дева Леса, — на чистом Всеобщем, лишь с небольшим акцентом, промолвила Мать. Назвав Тауриэль ее именем, дословно переведенным с синдарина.       Тауриэль дрогнула где-то внутри, но сделала несколько шагов навстречу сидящей на куче подушек старухе. Невольно оборотившись назад, как никогда желая поддержки от Кили, которого не было здесь.       — Не бойся, дитя, — молвила Мать, и черные глаза блеснули неожиданно сильным светом. — Сейчас он придет.       И точно. Через миг полог шатра откинулся, и внутрь, слегка обескураженный и довольно растрепанный, шагнул Кили. Шагнул и сразу пристроился сбоку от Тауриэль, чуть позади, настороженно озираясь. Казалось, поднеси искру — и вспыхнет, пойдет всё крушить вокруг, если почует хоть малейшую ей угрозу. При взгляде на Мать, глаза его потемнели от раздавшихся зрачков, он придвинулся ещё ближе к эльфийке, но руку с меча убрал и сухим хворостом, что грозен пожаром, выглядеть перестал.       — Ты несешь большое зло, дитя, — заговорила Мать, глядя, как показалось Тауриэль, прямо в душу — остро, цепко. — Оно вот здесь…       Высохшая рука протянулась вперед и вверх, указав прямо на грудь эльфийки. Сперва та ощутила панику, подумав, что старуха имеет в виду ее сердце. Что она, как и все, как и оба их народа, осуждает ее любовь к Кили. Но в следующий миг ее пронзило пониманием: Мать говорит о Кольце. Том самом Кольце, что висело на цепочке у нее на шее, и которое она не сняла даже во время купания.       — Да… — склонила голову эльфийка. — Это так, — и тут же, вскинув подбородок, продолжила. — Но не для того, чтобы использовать его во вред, клянусь Элберет!       — Я вижу, дитя, — смежила веки старуха. —Твое зеленое сердце открыто мне, и в нем царит смятение и любовь, страх неизвестности и надежда на рассвет после ночи. В нем нет тьмы.       — А ты? — повернула она морщинистую шею к Кили. — Знаешь ли ты, что может ждать в конце выбранного тобой пути?       Гном, не ожидая, что к нему обратятся так внезапно, промедлил, а потом с задержкой кивнул. Знал ли он, что в конце их ждет Мордор, Ородруин и хорошо если не сам Саурон? Знал, конечно. Чем это всё обернется, станет ли этот конец началом или так и сгинет концом вместе с ними — что толку об этом думать?       — Сумеешь ли не колебаться? — продолжала Мать, впиваясь глазами теперь уже в гнома, выворачивая, потроша до самого дна. Голос ее словно бы раздавался отовсюду. — Станешь скалой, на которой она найдет опору? Ей понадобится много сил. Отдашь ли свои, если ее иссякнут?       На этот раз Кили ответил тут же, не думая:       — Я уже отдаю. И готов отдать больше — всё, что у меня есть. Ради неё.       Его голос дрогнул на следующих словах, но он тут же взял себя в руки:       — Если силы её закончатся… я стану ее силой.       — Хорошо, — веки старухи прикрылись, наваждение исчезло. Перед ним снова сидела просто дряхлая вастачка, но Кили уже бы не обманулся этой видимой дряхлостью. — Твое сердце не каменное, хоть и рождено из камня. Оно горит, словно горн в кузнице Великого Кузнеца. В нем нет страха. И нет предательства.       Мать снова подняла веки, облила взглядом Тауриэль — медленно, словно древняя мудрая ящерица.       — Ты сильна, дитя. Но не гнушайся принять помощь, когда будешь нуждаться в ней. И да поможет вам Небесный Жеребец.       Затем она хлопнула в сухие ладоши, подзывая служанку, молчаливой тенью таившуюся в темном углу.       — Приведи ко мне маноша. Я скажу свое слово.       — А пленники, Анне-хатым?* — пискнула девчонка.       — Отныне они не пленники больше. Пусть идут, куда хотят. Их судьба — не дело племени.       Тауриэль переглянулась с Кили. Так они узнали, что всё-таки были пленниками, а не гостями. И так они узнали, что слово Матери освободило их.       Эльфийка отступила ещё на шаг ближе к гному, покосилась на выход из шатра, а потом низко, почти до земли поклонилась степной Матери, зрящей незримое, как не кланялась никогда даже Владыке Лихолесья.       И гордый Дуринсон, видя это, тоже склонил лохматую голову перед человеческой женщиной и, только уже выпрямившись, осознал, что впервые в жизни так смиренно стоит перед кем-то.

***

      — Останемся до утра или переночуем в степи? — тихо спросила его Тауриэль, когда они вышли из жилища Матери под огромные южные звезды.       — Бесплатный кумыс только в гномоловке, — невесело фыркнул Кили, понимая, что, реши Мать иначе, те же улыбчивые отроки его бы и порешили — возможно даже, не переставая улыбаться. — Пошли отсюда немедленно, пока они чего-нибудь не перерешали.       — Что, настолько немедленно, что даже кольчугу не заберешь? — не удержалась Тауриэль, хоть и согласная с гномом по основному вопросу. — Не думаю, что этот халат так же хорошо сдержит орочий ятаган. Хотя, надо признать, выглядишь ты в нем… интересно!       Кили опустил глаза на свое дурацкое одеяние, провел ладонью по вновь выползшей из-за пояса и свесившеся до земли поле.       — Пожалуй, нет. Не настолько немедленно. Тебе, наверное, тоже будет не хватать твоего доспеха, хоть в этих цветастых тряпках ты прекрасна без всяких насмешек.       — Что ты, мелет нин, я вовсе не смеюсь! — невольно рассмеялась Тауриэль, но Кили только отмахнулся.       — Быстро забираем вещи и уходим. Но далеко не пойдем. Оставим между ними и нами с пол-лиги и затеряемся среди ковыля. В степи под звездами мне как-то спокойнее, чем среди вечных улыбочек и шатров, из которых не выйти. До рассвета часа три-четыре, я покараулю, а ты ляжешь спать.       — Но, Кили… — попыталась заспорить Тауриэль.       — Ты же слышала, что сказала эта их ведьма? Тебе нужны силы, а я успел выспаться до того, как за мной пришли, — блеснул на нее глазами гном, осторожно проводя грубыми пальцами по персиковой щеке. Он даже почти не кривил душой — спать не хотелось. Хотелось бегом донести ее на руках до распроклятой Роковой Горы, а потом — обратно. Быть ее силой, чтоб никакое зло вовек ее не коснулось.