Рецепт от одиночества

Не исчезают до конца

Мгновенья, прожитые нами.

И если мозг сотрет лица,

Они останутся сердцами.

— М. С. “Поэмы солнечных прощаний”, Век Увядания.

***

Все началось семь лет назад. В год Двойной Луны, в месяц Высокого Солнца, точно в день сбора солнцеворота. Уилл покинул свое уединенное жилище затемно. Он прошел по спящему городу, встретив на пути лишь пройдох да запивох, кои только начинали лениво очухиваться после вечерней попойки. Эльф намеренно избегал темных подворотен и городского кладбища. Не оттого, что страшился тех, кто мог повстречаться в ночи, а лишь потому, что не желал вязнуть в досадных неприятностях. Не в такой день. Слишком ценным был этот утренний час, когда созревал сокровенный солнцеворот. Миновало едва ли полчаса, а он уже оказался далеко за воротами города, бесшумно прошмыгнув сквозь узкую пешеходную арку в каменной стене. Вековой бор обступал человеческое поселение почти вплотную, упрямо заявляя свои дикие права перед лицом рукотворного мира. Подниматься пришлось по крутому склону, на самый верх. С этой каменистой кручи простирался величавый панорамный вид на раскинувшийся внизу город. В будущем это место станет их самым излюбленным укрытием, но сейчас не об этом. Именно здесь, на вершине, росли лучшие экземпляры солнцеворота. Позже Уилл не раз будет рассказывать об этом Микаэлю; объяснять, что здешние цветы — самые сильные, ибо они покоятся на границе между небом и землей, первыми вбирая в себя чистую мощь дневного светила и ночных лун. В то памятное утро Уилл срезал их пред самым рассветом, пока тугие бутоны еще спали. В таком замкнутом виде они идеально подходили для алхимических чар, запечатав внутри накопленный за прошлый день солнечный зной и не успев отдать его утреннему небу. Далеко внизу, прямо у подножия склона, пролегал второй по величине тракт, ведущий к городским вратам — великий путь с востока, по коему караваны, бродячие артисты, богатые торговцы и безызвестные бедняки нескончаемым потоком стекались в город. Уилл упрямо старался не подходить к краю обрыва и не смотреть вниз, так как не очень дружил с высотой — от ее близости у него мгновенно темнело в глазах и кружилась голова. Заклинания полета оставались слишком сложными для постижения, а в колдовской практике требовали присутствия второго, столь же могущественного чародея. Проще говоря, научиться этому искусству в одиночку было смертельно опасно и непомерно дорого. Однако, как назло, самый пышный куст нужного солнцеворота расположился у самой кромки бездны. Уилл опасливо потянулся к заветным стеблям, и несколько мелких камней вместе с сухой землей с шумом покатились вниз, прямо на пыльный тракт. Чародей невольно проследил за их падением и разглядел на дороге темноволосого юношу в доспехах. Тот задрал голову к холму и, судя по резкому движению подбородка, грязно выругался — или сие лишь показалось эльфу в густой дымке предрассветного тумана. Уилл отпрянул назад так быстро, как только позволяла грация, но его широкие поля дорожной шляпы наверняка успели мелькнуть на фоне неба. Не то чтобы он творил нечто запретное, но привлекать к себе лишнее внимание, а уж тем более внимание городской стражи, чародею совсем не хотелось. Уже в те лета неприязнь к иным расам начинала пускать свои ядовитые корни в умах людей. Однако долгожданный бутон был ему необходим! Затаив дыхание, Уильям переждал несколько долгих мгновений, крепко ухватился одной дланью за корень старого дуба и потянулся всем телом вперед, дабы сорвать цветок и уже поспешить обратно в город с сей удачной «добычей». Но ненадежная, иссушенная зноем почва у самого края кручи внесла свои коррективы в планы волшебника. Земля с шорохом осыпалась под сапогом, корень выскользнул из пальцев, и Уилл с коротким вскриком полетел вниз. В эти страшные, бесконечные секунды свободного падения, когда воздух заложил уши, он успел истово вознести молитву Богам — и новым, и старым — и мысленно проститься со своей бессмертной жизнью. Эльф сам и не понял, какое чудо уберегло его от неминуемой гибели. Когда он наконец разомкнул веки, пред его взором предстала ошеломляющая, немыслимая картина: он лежал не на острых камнях тракта, а на груди того самого темноволосого юноши. Рыцарь распластался на придорожной полыни, приняв на себя весь вес падающего тела, и теперь тяжело стонал от невыносимой боли, зажмурив глаза. Позабыв обо всяком величии, Уилл испуганно вскочил на ноги. Слова извинений посыпались с его губ сбивчивым градом, пока дрожащие пальцы принялись судорожно ощупывать доспехи и конечности его невольного спасителя, проверяя, не перебиты ли кости в том сокрушительном столкновении. — Ты тогда так суетился, — Микаэль хрипло усмехнулся. — Принялся едва ли не насильно срывать с меня латные пластины, дабы проверить, жив ли я. Уильям моргнул, сбрасывая пелену прошлого, но взор его все еще хранил тепло того далекого утра. — Мое падение перебило тебе десницу, — с виной в голосе отозвался эльф. — Я до сих пор помню тот двойной перелом. — Истинно так, руку мне сломал именно ты! — Микаэль улыбнулся. — До твоей «охоты» на цветы я был лишь слегка ранен в приграничной перепалке. Плелся себе в святую обитель за исцелением. И надо же было такому случиться, что лекарь свалился мне прямо на голову. — Помнится, я еще и изрядно помял твой нагрудник, — растерянно улыбнулся Уильям. — Да-а-а, — Микаэль лукаво прищурился, и темные кудри качнулись у его лица. — Однако ты одарил меня столь щедрой горстью золотых монет, что мне с лихвой хватило не только на починку, но и на новый добрый меч. — Ты доселе не поверял мне, что утаил сдачу! — Наставники в храме неустанно учили нас не хвастать мирской наживой! Они негромко, слаженно рассмеялись. Так, будто и не расставались на год. — Весьма удобный устав, — покачал кубком Уилл, силясь унять веселье. — И все же моя душа поныне рада, что в тот час у меня достало припасов и сил явить тебе помощь. — Да-а-а, я до мельчайших подробностей помню, как ты затянул мои раны чарами и даже накормил чем-то. — Не припомню… То была пресная эльфийская лепешка? — Уилл легонько выгнул бровь. — Кою ты, к слову, упрямо отвергал, порываясь как можно скорее покинуть мой дом и сбежать. — Ныне я бесконечно рад, что не совершил сей глупости. Микаэль поднял на него глаза. Свободнее сев в кресле, он неторопливо ослабил верхние пряжки, крепившие металл к плечам. Тяжелая кираса чуть просела, и над ее стальным краем суконный ворот рубахи приоткрыл ключицы. Слабое, дрожащее пламя ласково очертило его шею, затаилось в небольшой ямке между костями и скользнуло по шелковой глади кожи. В этом месте она была такой чистой, словно ее никогда не касалось лезвие войны, и Уиллу стоило огромных усилий отвести взор. — За наше знакомство? — Микаэль приподнял свой серебряный кубок. Первый их глоток был лишь робкой пробой, и теперь кубки сошлись вновь. Чаши со стуком столкнулись, и от этого резкого движения несколько тяжелых золотистых капель сорвались с краев, пролившись прямо на длань эльфа. Уилл замер, но кубка не опустил. Микаэль уверенно запрокинул голову, и эльф последовал его примеру, делая глубокий, щедрый глоток. Напиток вовсе не обжигал привычной спиртовой терпкостью хмеля смертных. Он вошел в него обманчивой, густой сладостью с едва приметным, покалывающим привкусом лозы и той самой едва уловимой, въевшейся в память горечью. Словно… спорынья с маком и медом. Тишина вновь укутала лавку, и мысли Уильяма мгновенно сделались вязкими. Эльф опустил взор и натолкнулся взглядом на принесенный Микаэлем причудливый сосуд, бутыль опустела уже наполовину. Глухого дурмана не было, но чародей почувствовал, как по его извечному телу разливается странная, тяжелая нега, а сердце испуганно зачастило. Микаэль переменился на глазах. Уильям со своего места отчетливо видел, как на острых скулах паладина проступил естественный румянец. Он подался вперед, не сводя с эльфа глубокого, подернутого туманной нежностью взгляда, и заговорил пуще прежнего, напрочь растеряв недавнюю скованность: — Думы мои извечно возвращаются к одному, Уильям. — К чему же? — негромко спросил чародей, силясь унять внезапное головокружение. — К тому-ж, как нам удается свидеться именно в сей день. Из лета в лето. Как бы далеко нас не забрасывал долг. — Amarth благоволит нам, Микаэль, — Уилл постарался говорить ровно, хотя кожа на шее и груди горела. — Это правда, — Микаэль протянул свою большую руку, коснулся ею перепачканной золотистыми каплями кисти Уилла, и заглянул ему прямо в душу: — Не наложил ли ты втайне какое чародейство на наши пути, Уилл? — Зачем бы мне сие понадобилось? — эльф едва дышал, чувствуя, как чужие пальцы крепко и настойчиво переплетаются с его собственными. Они будто оставляли следы в каждом месте, к которому прикасались. И от каждого такого следа по телу бежали мурашки. Рука паладина была горячая, как и всегда, как и в бою, когда тот касался Уилла, чтобы оттащить от врага. Но там это длилось секунду. А сейчас… Сейчас пальцы Микаэля накрывали его ладонь целиком. Уилл обостренно чувствовал каждый шрам, каждую мозоль и складочку на его коже. Они никогда так не держались за руки прежде. Боги. Моя ладонь просто плавится под его рукой. Откуда в нем столько тепла? Мы испили одно и то же вино. Отчего же мои пальцы ледяные, а его — точно тлеющие угольки? Зачем бы мне сие понадобилось? — повторил в своих мыслях Уилл. — Не ведаю… — выдохнул паладин, и его голос опустился до шепота. Микаэль медленно поднес плененную руку эльфа к свои губам. Его взор затуманился. И Уилл почувствовал, как собственная ладонь начинает дрожать. Он видел, как губы приближаются к его коже, и все его существо превратилось в натянутую струну, ожидающую богохульного прикосновения. — Но меня… меня всегда непреодолимо тянуло к тебе. С самой первой секунды, Уилл. Неужели сие подлинно происходит наяву…? — Что ты… Майк…? — у Уилла перехватило дыхание, внутри все закричало от сумасшедшего страха и затаенного, греховного восторга. Он впервые за долгое время назвал рыцаря его первым, слишком личным именем. — Я никогда в жизни не посмел бы! Вместо ответа Микаэль мягко, но властно прижался губами к его запястью. Уилл дернулся. Но паладин не отстранился — удерживая его тонкую руку, и медленно, искушающе провел кончиком языка по бледной коже, слизывая пролитые золотистые капли, упиваясь их сластью и не сводя с потрясенного лица эльфа хищных глаз. Отпечаток чужих губ заставлял высшую кровь разгоняться в лихорадке и разносить по венам винный яд. Уилл чувствовал это так отчетливо, будто влажная полоска осталась не на руке, а прочертилась по всему его телу — от ладони до самого сердца. И это было… Это было… Уилл не мог подобрать слова. Не мог думать. Мог только ощущать. Рыцарь шумно выдохнул прямо в его длань, словно изумляясь собственной нескромности. На мгновение его взгляд прояснился; он аккуратно разжал пальцы и увел глаза в сторону, пряча смущение под легкой, хмельной улыбкой. Затем он опустил руки, однако воздух между ними уже искрил. — Прости мою дерзость, — промолвил Микаэль непривычно плавно, опуская взор. — Видать, озерное вино вышло чересчур крепким, раз оно способно столь внезапно лишить разума и толкнуть на подобные… порывы… Либо здешнее тепло так пьянит, что голова моя идет кругом. А затем, чуть подождав, добавил: — Твоя правда, Уильям, судьба неизменно сводила нас. Эти слова, сорвавшись со смущенных губ мягким эхом, растаяли в воздухе, увлекая за собой рассудок чародея, напрочь стирая очертания столичной обители. Стены лавки растворись в сизых сумерках, и время безжалостно повернулось вспять, утягивая их в омут воспоминаний.