Рецепт от одиночества

***

Спустя цикл человеческого рождения после их первой встречи, в месяц Первого Зерна, когда последний снег неохотно сошел со склонов Серединных провинций, они отправились в свой первый совместный поход. Приграничные земли тогда задыхались от наплыва беженцев. На полуденные долы лавиной двинулись северные кланы, гонимые из родных урочищ вечной мерзлотой и великим голодом. Поселения на окраинах сжигались дотла; выжившие людские толпы испуганно перетекали под защиту каменных твердынь, неся с собой лишь скорбь, мор и увечья. Орден паладинов тогда спешно собирал отряды, отправляя верные мечи охранять обозы и защищать обездоленных в пути. К их, тогда малой группе, разделив тяготы опасного путешествия, примкнули и другие спутники: молчаливый храмовый следопыт, до тонкостей ведавший повадки лесных тварей; юная, бойкая девица-конюх, на чье попечение была отдана их хлипкая повозка; и чудаковатый молодой ученый из гильдии изобретателей. Для самого же Уильяма этот подорожный союз имел совсем иную, тайную цель. Магистры Ордена поначалу неохотно соглашались принять его под свое крыло. Хрупкий, не знавший ратного дела эльф казался суровым воинам лишь обузой; в те поры Уилл еще слабо владел высоким искусством целительства, а его чары, заточенные под промысел и мелкие бытовые нужды, мало чем могли помочь в бою. Дабы попасть в отряд, ему пришлось проявить упрямство. Пред магистрами и пред самим Микаэлем он искусно прикрывался нуждами своего ремесла, твердя, будто ищет редкие травы. В глазах Ордена это стало идеальным оправданием: эльф шел добровольно, не требуя от казны ни единой монеты жалования. Паладины рассудили прагматично — пусть он не умел сражаться, но его лавочное колдовство творило маленькие чудеса: Уилл щелчком пальцев разжигал костры под проливным дождем, очищал гнилую колодезную воду и умудрялся варить из скудных сухих пайков невероятно вкусную и сытную похлебку. Этого оказалось вполне достаточно. — Ты ведь только прикрывался своими цветами, — тягучий голос Микаэля бесцеремонно выдернул Уилла из затянувших его воспоминаний. Чародей моргнул, силясь сфокусировать двоящийся взгляд на возлюбленном. Он мог поклясться, что мгновение назад думал о чем-то важном, но мысли путались. — Что…? — переспросил он не своим голосом. Микаэль тоже выглядел совершенно одурманенным. Сидя, он тяжело навалился локтями на дуб прилавка, и на лице его блуждала непривычная по-детски глупая и беззащитная улыбка. — Не было тебе не единой причины идти со мной в поход, — уверенно произнес Микаэль, положив голову на сложенные предплечья, а затем лениво повернул ее набок, щекой прижимаясь к холодному дереву. — Но ты навязался. Взгляд его затуманенных глаз с трудом удерживался на лице Уилла, то уплывая куда-то в сумерки лавки, то возвращаясь обратно. Уилл громко вздохнул. — Молвил, что подобных… трав не сыщешь у торговцев. А сам… — Микаэль икнул и внезапно замолчал, уставившись в одну точку на столешнице, словно силясь вспомнить, что же хотел сказать, — сам ты их… за весь путь ни разу так и не собрал. Уилл слушал, но в его собственной голове, назойливо всплывало то недавнее мимолетное чудо. Обжигающий контур губ Микаэля, коснувшихся его костяшек. Эльф зажмурился, чувствуя, как лицо полыхает, но голос паладина лился так складно, что в душе он попросту не мог поверить: этот человек всего мгновение назад целовал его руку, а теперь ведет себя так, будто ничего не случилось. Уильям поднес чашу ко рту механически, почти не чувствуя вкуса напитка. Он пытался затопить, заглушить одну-единственную странную мысль — что он сам, окончательно опьянев, просто домыслил то чудо, коего не случалось наяву. Глоток обжег горло, и язык эльфа сделался непривычно тяжелым. В этом пламени он понял, что больше не способен лгать. Сама мысль об оправданиях вызывала у него тошноту. Уилл со стуком поставил бокал на прилавок, отодвигая его прочь. — Микаэль, да пропади они пропадом, эти травы! — выдохнул он с надрывом, и теперь сам потянувшись вперед, коснулся крупной руки паладина. Он ощутил, как она мелко тряслась под его пальцами. — Не мог я остаться в стороне, доколе ты… — Уилл запнулся, глотая соленые слезы, — слепо шел на верную погибель! Он замер, а затем, точно не боясь ни лика Богов, ни гнева небес, выкрикнул во весь голос то, что таил: — Ведь я доподлинно знал, что ты искал подвигов во имя… будь она трижды проклята, — он выплюнул следующие слова, — сей алтарной гнили! И я отчетливо понимал, слышишь меня?! — Уилл встряхнул его за запястье, силой привлекая к себе, — что если я не пойду следом, то живым тебя больше никогда не увижу! Этот отчаянный возглас признания заставил воздух в лавке замереть. Микаэль несколько секунд сидел неподвижно, словно переваривая услышанное, а затем с усилием оттолкнулся от прилавка, поднимаясь во весь рост. И сделав всего один шаг к Уиллу, безвольно пал на оба колена. Движение его вышло точным и плавным, но стальные наколенники с глухим грохотом встретили деревянные пол, отчего вразнобой вздрогнули половицы. Отчего вздрогнул сам Уилл. Микаэль покорно подался вперед, утыкаясь лицом в подол эльфийских одежд. — Я до конца своих земных дней буду обязан тебе жизнью, Уилл… — с фанатичным благоговением выдохнул рыцарь, и его жаркое дыхание обожгло бедра чародея даже через плотную ткань. — И остальные тоже… обязаны тебе. Уилл растерянно моргнул, ошеломленно глядя на великого воина ордена, застывшего у его ног в позе молящегося грешника. Чародей никак не ожидал такого. — Оставь остальных, — прерывисто прошептал Уилл. Дрожащей рукой он коснулся металла наплечника, и пьяные пальцы его поползли вверх по кованой пластине, стремясь к шее паладина. — Они не ведали тех… мук, что выпали на твою долю… Микаэль. Не стану спорить, все они честно несли службу под общим знаменем, но именно ты! Ты из раза в раз шел на передовую. И был ранен, и не единожды… Уилл замялся, уразумев, что его пальцы уже добрались до открытой влажной кожи у ворота поддоспешника, и испуганно одернул руку, будто обжегшись. — Микаэль… — позвал он, и голос его дрогнул на имени. — Встань. Встань, прошу тебя. Уилл наклонился, намереваясь подхватить паладина под локти, но все вокруг него безумно качнулось, и… *ТЫДЫЩ* Эльф не удержал равновесия и бессильно завалился вперед, прямо на доспехи, впечатавшись лбом в стальное плечо воина. Но говорить он не перестал — хмельные слова лились сбивчиво, будто он сам не до конца понимал, что несет: — Не надо… не надо передо мной на коленях. Я… не святой алтарь, и не… — он тщетно попытался отстраниться, но пальцы окончательно запутались в складках офицерского плаща. — Я только лишь хотел, чтобы ты остался жив. Микаэль слегка покачнулся под тяжестью эльфа, но удержал его, инстинктивно обхватив за торс. Паладин сам поудобнее опустился на пятки, прижимаясь к полу, дабы не дать Уиллу съехать на доски окончательно. — Полагаю, то было весь-то удачное время, дабы ты мог испытать на мне свои лечебные чары, — глухо пробормотал паладин, и в его шепоте проскользнула слабая попытка обернуть все в шутку. Он не разжимал рук, все так же удерживая эльфа в своих объятиях, и пальцы его невольно ласкали тончайшую талию сквозь гладкую ткань одежд. — Истинно так, — выдохнул Уилл и потянулся к растрепанным кудрям рыцаря, зарываясь в них. — Я мно-о-огому научился, — пропел он с важностью. — И нам сие помогло. Мы вы-стоя-ли. И корона щедро осыпала наш отряд золотом… — он вдруг нахмурился, уплывая вглубь мыслей. — Щедро заплатила тебе… — Мне? — Микаэль удивленно приподнял голову, и ладонь эльфа, соскользнув с макушки, сама собой погладила его по волосам. — А тебе? Неужто… Чародей лишь печально покачал головой — и тут же поморщился, потому что даже простой жест отозвался в висках острой пульсацией. В тот давний, ушедший момент золото не имело для него веса. Единственная награда, ради которой он больше года месил походную грязь, была возможность каждую ночь затягивать раны на этом упрямом, родном теле. Уилл уже смутно помнил, как они оказались на полу. Было вино. Был разговор. А потом пустота, и вот они уже сидят, тесно сплетенные в неловком объятии, дыша друг другу прямо в лицо. Иногда они негромко смеялись без причины, а иногда замолкали, когда слова терялись где-то по пути. Уилл время от времени поглаживал Микаэля бессвязными движениями: его прохладные пальцы то сжимались в кулак, цепляя пряди, то расслаблялись, словно эльф напрочь забывал, что делает. Иногда он клал голову на плечо, потом поднимал ее, пытался что-то сказать — и снова затихал, уткнувшись носом в согретую теплом тела пластину. Микаэль не отпускал его ни на миг, нежно впившись в бока и замерев, будто боясь, что любое движение может все испортить. На столешнице оплывшая свеча, захлебнувшись в собственном воске, догорела до самого основания; фитиль ее утонул, оставив после себя лишь едкий дымок и навалившуюся из углов темноту. — Ты тоскуешь по нашим приключениям? — спросил Уилл. Голос показался ему чужим, и только через мгновение стало ясно, что он не просто подумал об этом, а произнес слова вслух. — Ничуть не более твоего. — Неужто? — Уилл мягко ухмыльнулся, запрокинув голову, чтобы видеть лицо паладина. — А я ведь извечно верил, что именно ты всегда находил походную жизнь делом до безумия романтичным. Уильям бросил быстрый, расплывающийся взгляд в распахнутое окно — сквозняк коснулся разгоряченного лица, и он на миг блаженно прикрыл глаза, ловя это ощущение. Потом добавил, чуть задумчиво, словно в полусне: — Я помню… я помню как радовалась твоя душа… Как она радовалась всякий раз, когда нам доводилось ночевать под открытым небом. Паладин тихо буркнул что-то неразборчивое — то ли согласно, то ли возражая. Загремев сталью доспеха, он тяжело поднялся с колен, увлекая Уилла за собой наверх. Эльф робко охнул, едва не потерял равновесие, но тот вовремя придержал его за локоть, помогая привстать с пола. Сделав несколько неверных, покачивающихся шагов, Микаэль прислонился поясницей к раме окна и откинул голову, подставляя лицо ветру. Уилл неслышно, слегка оступаясь от хмельной слабости, шагнул следом. Он встал рядом, уперевшись локтями в деревянный подоконник, чтобы удержать уплывающую землю. Оба они завороженно смотрели наружу — на бездонное, усыпанное алмазной крошкой небо. Уилл исступленно вглядывался в звезды, но не видел их. Вернее, они виделись ему размытыми светящимися точками, которые сливались в пятна и распадались снова, стоило моргнуть. — Да… было в тех днях что-то истинное, — мечтательно произнес Микаэль. — Душа моя радовалась звездам. Я любил сидеть у огня и вкушать твою похлебку… из этого же котла… нет? Он заторможено качнулся и перевел взгляд вглубь комнаты, где среди теней смутно угадывались очертания колдовской утвари. — Нет, это не тот котел, — Уилл хихикнул, не сводя глаз с паладина. Он попытался было шутливо ткнуть пальцем в сторону Микаэля, но промахнулся и вместо этого уперся локтем в холодный, гладкий наруч. Локоть соскользнул, и Уилл едва не завалился вперед, но в последний момент ухватился за подоконник. Голос Микаэля донесся до него сквозь вату, заполнившую уши. Слова были до боли знакомыми, но их смысл ускользал: — Постой… Душа моя, ты в порядке?! Уилл хотел было ответить. Открыл рот, но вместо членораздельных слов наружу вырвались несколько сильных, шумных вдохов-выдохов. В легкие вливался приятный ночной воздух, такой чистый и свежий, что хотелось дышать им снова и снова, не останавливаясь. Затем до него что-то дотронулось. Весомое. Сильное и тепло-влажное. Рука Микаэля, оставшаяся без перчатки, отяжелев, опустилась на подоконник и коснулась его. От этого Уилл будто очнулся и сквозь шум собственного дыхания услышал: — А ты… разве не считал наши приключения романтичными? — Считал, — наконец ответил Уилл и трепетно погладил чужие теплые пальцы. А затем голос его стал тише, тягуче, будто он видел это прямо перед собой: — Но я… извечно грезил о горячей купальне… Пар, вода по плечи… и мягкой постели под крышей постоялого двора. Он снова прикрыл глаза, и пальцы его замерли, словно он уже чувствовал под собой простыни. — Эль-фий-ская кровь, не иначе… — с трудом ворочая языком, пробормотал рыцарь. — Да почему же ты мне никогда о том не сказывал, Уилл? Знай я это… чаще мы бы искали ночлега в городских стенах. — Эти жалобы были ни к чему… — Уилл почувствовал, как ладонь Микаэля отзывается на ласку — настойчиво, сбивчиво поглаживая его в ответ. Из груди вырвался вздох. — Теплого крова и мягких перин все равно было не сыскать в тех забытых богами дорожных колеях… Они снова замолчали; тишина обняла их за плечи, прижала друг к другу. Уилл сам не заметил, когда именно его рука перестала принадлежать ему — она просто жила своей жизнью, скользя по пальцам Микаэля. А потом длань паладина проскользнула дальше по подоконнику, оставляя ее, и требовательно обвила эльфа за талию и притянула за ремень так, что Уилл почувствовал каждую пластину брони через тонкую ткань рубашки. Уилл позволил себя притянуть, уткнулся носом в плечо Микаэля и выдохнул, чувствуя, как сталь приятно холодит щеку. — Я очень скучаю по нашим ночам, — пьяно обронил Уилл в тишину. — По тому, как мы говорили обо всем… ночи напролет? — чуть с придыханием прошептал Микаэль прямо ему в заостренное эльфийское ухо. — Да-а, — сладостно простонал эльф, чувствуя, как его тело перестает сопротивляться чужому напору. — Историю про твое детство я выучил наизусть. Слышал ее раза пять, не меньше… — Ох… — Микаэль подтянул руку, уже вовсю прижимая эльфа к своему нагруднику. — Преданиями о твоих древних предках я тоже пресытился до конца своих дней… — Ты дерзок, паладин, — прошептал Уилл, прикрывая глаза от накатившего чувства. — Я лишь честен перед тобою, — эхом отозвался Микаэль и рассмеялся — мягко, по-хорошему, и его широкая грудь завибрировала под щекой Уилла. Этот мягкий, колеблющийся в тишине звук попал в самое сердце. Мир вокруг вздрогнул, и чародей безвозвратно провалился в дурман собственного бессмертного разума. Навек, до самого гроба в нем запечатлелась память точно о таком же смехе Микаэля, когда они — обнаженные, свободные — со смехом окунались в студеные озера. Когда тот неловко скользил по илистому дну своими длинными ногами, шумно вздымая тучи сверкающих брызг и пытаясь поймать Уилла за щиколотки, чтобы с плеском утащить его вслед за собой на глубину. Когда в холодные ночи, запершись в невыносимо тесной палатке, паладин принимался увлеченно травить дурацкие казарменные байки. Он то и дело сбивался с повести и сам же первый оглушительно хохотал над собственными небылицами, невольно задевая ногами или головой шаткие опорные шесты. Чародею тогда приходилось шикать на него, прикрывая ладонью его рот, дабы их веселый гомон не разбудил чутко спящий в соседней палатке отряд. Сие воспоминания поныне оставались его главным, самым сокровенным и невозможно мучительным сокровищем. Образ прошлого медленно рассеялся, уступая место бледному свету луны. Странно. Обычно эти картинки приходили к нему только в самые одинокие ночи, когда он оставался наедине с тишиной и недопитым нектаром. Почему сейчас? Уильям глубоко вдохнул и, возвращаясь в реальность, услышал любимый голос совсем рядом: — Помнишь ли ты наш последний привал? Сладостная нега в теле эльфа разгорелась все сильнее. Уилл потупил взгляд, его длинные ресницы дрогнули, и только спустя секунду он тихо спросил: — Когда моя лавка и твоя война в последний раз не забрали нас у дорог? — Истинно так, в те далекие поры… — Микаэль медленно, задумчиво приподнял свободную руку и коснулся подушечкой пальца самого уголка своего рта. — Я помню, — прошептал Уильям, завороженно следя за этим движением. Взгляд его намертво приковало к чувственным, чуть обветренным губам рыцаря, на коих тускло белела тонкая полоска старого шрама. Нескрываемое влечение рвалось наружу с ужасной силой, затмевая все остальное. Давно позабыв о всяком благоразумии, он плавно подался вперед. Его изящные пальцы перехватили горячую длань Микаэля, мягко убирая ее, и Уилл сам, едва дыша от собственной смелости, прикоснулся кончиком пальца к его губам. Паладин не отпрянул. Напротив — он шумно выдохнул, приоткрыв рот, и замер, позволяя эльфу осязать мягкую плоть и след старой раны. — Я помню сей час, Микаэль, — сокровенным шепотом повторил Уилл, и его палец ласково очертил контур чужих губ, задержался на шраме, погладил его, чувствуя неровность. — Отчего же ты… тогда не дозволил мне исправить содеянное? Чары могли вернуть тебе прежний лик. Мне поныне бесконечно стыдно за ту оплошность в заклятии. Такой нелепый пустяк… а ныне на твоем прекрасном лице навек запечатлен изъян. — Знаешь ли… — выдохнул рыцарь, и его губы дрогнули, ласкаясь о подушечку пальца эльфа. Взор потемнел от невысказанного, жаркого желания. — Всякий раз, когда я касаюсь сей отметины, я неизменно воскрешаю в памяти твой образ, Уильям. Уилл судорожно сглотнул, чувствуя как сердце бешено колотится о грудную клетку, как вино в голове поднимается новой волной тепла. — Из-за этого ты отринул мое исцеление? — Из-за этого. Как вечное, нерушимое напоминание о тебе. — Оставил метку на самих губах? — эти слова разожгли пожар, который уже невозможно было потушить. — Интересно вышло, не находишь? — бесконечно нежно улыбнулся рыцарь, и его рука внезапно взлетела вверх, намертво перехватывая запястье Уилла и прижимая его пальцы к своим губам еще плотнее. — Микаэль, ты… Что ты творишь, паладин? Что все это значит? Когда же… ты вконец испросишь этот проклятый флакон? Мысли в голове путались, слова беспорядочно вертелись на языке. Он приоткрыл уста, чтобы сказать уже хоть что-то, но… Вдруг Уилл осекся. В этот миг до заторможенного обоняния эльфа долетел странный шлейф аромата — он исходил близких, недосягаемых губ, от дыхания, от самого Микаэля. Чародей принюхался. Пахло обыкновенным вином, да, но что-то неуловимое, тонкое выдавало странный ингредиент. Алхимическое чутье тревожно шевельнулось, но мысли никак не могли соткаться в четкую догадку. Ему лишь сделалось необъяснимо, пугающе жутко. — Уильям? — Микаэль проникновенно приподнял брови. — Что-то не так? — Подожди… — эльф пытался вернуть ускользающий контроль над собственным разумом, но мысли расплывались, как рыбы в мутной воде. — Ответь мне… — стало тяжело говорить от волнения. — Как ты себя чувствуешь? Что с тобой, Микаэль? Тот внезапно разжал пальцы, выпуская его ладонь, и замер — неподвижно, напряженно, точно крупный лесной хищник перед сокрушительным рывком. Взгляд его, затуманенный чем-то уже неизвестным, сделался нечитаемым, давящим, а дыхание — слишком глубоким для того, кто испил всего две чаши. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночным сквозняком. Он испуганно отстранился, делая поспешный качающийся шаг, и, силясь укрыть зацелованные руки в складках одеяний, резко щелкнул пальцами свободной руки.