Рецепт от одиночества

***

Время тянулось бесславно и тяжело, будто лишившись всякого смысла. После того как проклятая война вконец захлебнулась собственной кровью, Микаэль вернулся в главный град — израненный, растерянный, чужой. В лавке он появился лишь однажды, словно только для того, чтобы доказать своему лекарю, что плоть его все еще жива, но в тот же предвечерний час исчез из поля зрения, растворившись в столичных трущобах. За последнюю бесконечную зиму они, как послушные зову тоски, пересекались лишь мельком, точно случайные прохожие на оживленных аптекарских рядах, у глухих храмовых папертей или у кладбищенских оград. Настоящего разговора между ними не случалось. Всякий раз, встречая пронзительный взгляд эльфа, паладин уводил взор, закрывался, окутывал свои плечи тяжелым плащом и поспешно с предлогом или без отстранялся. Из его искусанных губ капало лишь сухое, вынужденное обетование: «Мы еще свидимся, Уильям». И все. Поползли слухи. Сперва они рождались в удушливом чаду портовых кабаков и самых грязных таверн, перемывались пьяными наемниками, а затем проникали под строгие своды храмов и расползались по тайным покоям столичных вельмож. Поговаривали, будто черноволосый красавчик-командир ныне безудержно ищет полного забвения в объятиях земных дев. Шептались об поддатом угаре ночей, о порванных шелках и о том, с каким карающим неистовством этот праведник пресыщается мимолетной страстью, безбожно заливая себя дешевым элем. Это могли быть лишь пустые городские сплетни, взлелеянные от праздности и зависти, но Уильяму хватало и их, чтобы его сердце раз за разом исходило кровью. Пытаясь заглушить эту невыносимую боль, Уилл тоже начал творить безрассудства. Иногда его молодые помощники задерживались в верхних покоях мастера до самого рассвета. В полумраке мягких перин эльф слепо искал чужое тепло, пытаясь переписать образ паладина поверхностными ласками чужих, случайных рук. А поутру, опустошенный, он бесстрастно дозволял им не выходить на труд. Сие была отчаянная, постыдная панацея от одиночества — лекарство, коего хватало на пару предрассветных часов и которое, конечно же, совсем не лечило. Со временем все остальные дела пошли прахом. Мир стремительно менялся: среди смертных давно рождалось все меньше дивных существ, наделенных искрой чародейства, и магия теряла свою былую славу. Волшебство теряло ценность, остывая в жилах земли, и люди начали страшиться его, виня магов во всех бедах. Некогда высокое, благородное искусство чар, коему Уильям посвятил свою жизнь, пришло в полное запустение. Из-за упадка и бедности ему пришлось покинуть просторные, полные света покои у зеленого парка в самом сердце града, и перебраться прямо в свою лавку, которая под натиском долгов сжалась до размеров тесной каморки, а из десятка преданных слуг при нем остался всего один подмастерье. Дабы окончательно не пойти по миру с протянутой рукой, Уильяму пришлось укрыть свой талант в тени, подменив пугающие чары безликой наукой. Смирив гордость, он взял несколько тайных уроков высшей алхимии — к счастью, азы были получены им еще в юности, в гильдии магов, будь она трижды неладна, и вскоре отточил новое для себя мастерство. Сии труды не приносили ему великой чести, но хотя бы помогали сохранять какую-никакую крышу над головой. Чего только стоит любовное зелье…

***

То было истинно любовное зелье… Эльф прерывисто вдохнул, закрыл глаза и повернулся навстречу неизбежному. Губы Микаэля были чуть приоткрыты; Уилл невольно приоткрыл свои и замер, чувствуя, как прохладный ночной воздух скользит по их влажной кромке. Они почти касались друг друга. Дышать стало невозможно. Сердце колотилось так гулко, что, казалось, его биение разносится по всей лавке. Эльф слегка наклонил голову набок, и их носы столкнулись, заставив обоих неслышно улыбнуться в темноте. Микаэль приблизился еще на полдюйма, не целуя. Его теплый, медовый выдох уже щекотал лицо Уилла, и тот сам сделал этот крошечный шаг навстречу. Их губы встретились. Стало влажно, знойно и до боли сладко. Ресницы эльфа дрогнули. Еще одно прикосновение, затем еще. Их губы мягко сминались и прилипали друг к другу, будто не хотели расставаться. Уилл вдохнул носом и, не размыкая поцелуя, выдохнул имя: — Микаэль… — Да?.. Уголки губ паладина чуть дрогнули, и сдержанная улыбка мелькнула так быстро, словно он сам постеснялся собственного счастья. Не дождавшись последующих слов, он бережно дотронулся ладонью до щеки Уилла, большим пальцем медленно провел под скулой, заправил выбившуюся прядь за ухо и снова потянулся к нему. Уилл вдруг застыл, словно парализованный. Его губы бездействовали, целованные чужими. Мысли захватили сознание. Столько лет. Столько долгих лет он представлял себе это мгновение, не смея даже надеяться на чудо. И вот, прямо сейчас — оно сотворилось наяву. Эльф грезил об этом поцелуе каждый суровый день зимней разлуки, каждую душную ночь долгого одинокого лета. Для него это всегда было чем-то совершенно сакральным, тайным, важным — тем, чем можно враз все исправить, и тем, чем можно враз все разрушить до основания… Он до боли помнил, как в былые годы сидел у костра, слушая рассказы Микаэля, пока тот увлеченно чистил меч. Помнил, как всякий раз взгляд предательски возвращался к его лицу, к его губам. И как он испуганно отворачивался во тьму, обрывая любые помыслы об этом греховном чуде. Сейчас же ему казалось, что губы его оставляют на коже рыцаря весомые и несмываемые следы, точно королевская печать, коей навек скрепляют права на завоеванные земли. Но разве о такой близости молила его душа? Разве такой ценой он хотел обрести этот поцелуй? Нет. Не такой… От этой горькой мысли бессильные слезы мгновенно собрались в уголках его глаз и по капле покатились по скулам. Уилл торопливо скрыл их, смахнув ладонью, и, будто страшась потерять этот миг, прильнул к Микаэлю — горячо и отчаянно. Слова снова сорвались с его уст и растворились в чужом дыхании: — Микаэль… скажи мне… Паладин приглушенно простонал ему в рот вместо ответа. — Скажи… что мы творим? И снова эта осязаемая улыбка… — Я целую тебя, Уилл. — И я… целую тебя… — он запнулся, словно только теперь услышал собственные слова. — Сие ли не… странно? — Странно только то… что мне понадобилось столько времени. Лучше бы я ничего не говорил! Резко заныло в груди, вновь стало больно от осознания. Слишком сладко. Слишком горько. Слишком поздно. Задыхаясь, не желая отпускать, не желая дышать, Уилл припал к нему, ища избавления от собственного сердца. Желая забыться в этом ощущении, и одновременно желая, чтобы все это оказалось лишь кошмаром. Он рьяно осыпал поцелуями лицо паладина: касался приоткрытых губ, горящих щек, кончика носа, россыпи веснушек, ямочек под скулами, острого подбородка, цепляясь за это ложное, сотворенное зельем тепло. И когда Микаэль тихо прошептал ему: — Мне кажется… я ждал этого целую вечность… Уилл снова замер. Слова эти не просто дошли до слуха; Уилл ощутил их отзвук глубоко внутри себя. Голос донесся до него, обратившись в неуловимую дрожь, пробежавшую по всему телу. Нет. Замолчи. Прошу тебя, замолчи… Сие не ты. Сие лишь действие яда. Мысль всплыла на поверхность, как утопающий, испуганно заставила Уилла вздохнуть, захлебнувшись воздухом вместе с водой и пеной, и тут же утонула в тепле рук Микаэля. Паладин уже вовсю ласкал его, распаляя и расплескивая по эльфийскому телу запретные волны. Его руки скитались по коже, неловко, заторможенно, но очень четко находя и терзая нужные струны. Лунный токсин в крови хоть и со странным промедлением, но все же отравил эльфийское тело, заставляя тонкие пальцы чародея дрожать и возбуждая сопротивляющуюся плоть. Однако и сознание его плыло, погружаясь в сладостное беспамятство, но вовсе не из-за действия зелья. Сие и должно быть. Не действует на мой разум. И не могло подействовать. Ибо чары луны бессильны… И без колдовского понуждения Уиллу хотелось снова и снова почувствовать паладина в своих объятиях. Сдерживаться более не было сил, да и не было смысла. Губы их то прижимались, то неохотно отдалялись, рождая тот самый тихий, влажный звук, от коего кружилась голова. От коего хотелось одновременно плакать и смеяться. В эту секунду Уилл не мог поверить, что все происходило наяву. Что его верный друг ныне жадно испивает его вздохи, мнет его в своих руках и жаждет того, чего даже представить было слишком дерзко. Преодолевая глухое, тянущее притяжение, Уилл чуть отстранился — совсем немного, лишь на несчастный дюйм, чтобы заглянуть в глаза любимого. Микаэль смотрел тяжело, неотрывно, словно слепой, обретший зрение. На его скулах горел хмельной румянец, а во взгляде застыло чистое безумие. Ты ли это там, внутри? Пронеслось в голове испуганное, тихое чувство. Эльф всматривался в эту темную, незнакомую глубину чужих зрачков, и будто больше не видел… Внезапно по бедру, нырнув под бархат мантии, прокатилась волна обжигающего тепла. Чужая рука, уверенно обогнув округлую ягодицу, скользнула под коленный сгиб и властно увлекла ногу эльфа вверх. Уильям ахнул, теряя равновесие, и ухватился за сталь наплечников. В эту же секунду в образовавшуюся пустоту хлынул чужой жар: Микаэль тесно вжался в него, вплотную устраиваясь между его бедер. Острое, плотное давление отозвалось такой сладостной пульсацией внизу живота, что у Уильяма подкосились колени и из груди вырвался жалобный стон. От вспышки его случайной магии на потемневшем дубе прилавка бесшумно и ярко расцвел золотистый бутон пламени. Точно такое же пламя сейчас горело в очах паладина. Уильям покорно оплел бедром талию Микаэля, прижимая его к себе еще крепче. Тот, приняв этот безмолвный знак дозволения, стал ласкать его еще жаднее, покрывая чувствительную эльфийскую кожу рваными поцелуями. От столь тесного объятия становилось тяжело дышать. Уильям вслепую, беспомощно блуждал обеими руками по его телу, царапая ногтями холодные доспехи, словно пытаясь удержаться от окончательного падения в бездну. — Микаэль… — прерывисто прошептал Уилл между поцелуями, запрокидывая голову. — Микаэль, мы не можем… — Почему? — шепотом отозвался рыцарь, глубже зарываясь лицом в растрепавшийся вырез его эльфийских одежд. — Ни единой живой души нет подле нас. Только ты и я… Иль тебе не хочется того же? Уилл лишь молча глядел на Микаэля сквозь пелену слез в тщетной, трагической попытке понять: где заканчивается пагубное воздействие чар и начинается сам человек, к коему его душой тянуло все годы? Была ли в этом огне хоть капля истинной воли паладина, или он ласкает его, послушный лишь приказу дурманящего нектара? Уилл отчаянно вознамерился вымолвить всю страшную правду. Закричать о том, что виной всему — проклятая бутыль на прилавке. Что вся эта внезапная страсть — фальшь и яд, и сейчас ни на мгновение нельзя доверять собственным безумным чувствам. Но нужные слова так и не сорвались с его онемевших губ. Горло перехватило невыносимой горечью. В сию секунду голод победил. — На верхнем ярусе… — севшим голосом произнес эльф, утыкаясь лбом в плечо паладина и полностью сдаваясь. — Там есть уединенная постель.