Рецепт от одиночества

***

Он отстранился — точно так же, как и тогда. Спустя годы это порывистое движение у открытого окна в точности повторило давний, испуганный жест. В тот час, когда Микаэль также без предупреждения явился на порог его лавки уже после закрытия ставней… После их великого похода они еще несколько раз находили предлог, чтобы бросить все и разбить лагерь в пути. Им ненадолго удавалось вырываться из столичной рутины, скликать под свои знамена верных людей и снова пускаться в дорогу, сводя новые знакомства в придорожных трактирах и кочуя из провинции в провинцию. Но походы становились все короче и тревожнее, чем дальше время отдаляло их от первой совместной весны. Былое дорожное упоение угасало не сразу, а постепенно, шаг за шагом подергиваясь тленом. С каждым новым путешествием беззаботные хмельные баллады звучали все тише, уступая место зловещим слухам и приглушенному шепоту о грядущей войне. В конце концов от их прежней свободы не осталось и следа — на смену ей пришли мрачные, изнурительные переходы, когда им обоим приходилось по пояс в грязи копать сырые могилы, наспех хороня безвестных странников и детей, так и не добравшихся до спасительных городских стен. Именно в один из таких серых рассветов, глядя на застывшие, покрытые инеем лица мертвецов, Уильям ощутил, как внутри его души что-то необратимо и страшно надломилось. Зрелище стремительного людского бессилия перед смертью оставило в его памяти неизгладимый леденящий след, неустанно напоминающий о том, что и Микаэль однажды точно так же может околеть в земле, обратившись в прах. Тогда, вернувшись под надежные своды града, Уилл зарекся более никогда не покидать пределов крепости ради военных союзов. Он упрямо надеялся и просил Микаэля о том же — умолял оставить опасные тракты, осесть в столичном храме и поберечь свою хрупкую, столь легко уязвимую для чужого железа жизнь. Но однажды ночью Микаэль пришел и разом перечеркнул эту призрачную надежду. Он переступил порог лавки в час, когда город уже спал. Рыцарь замер у самых дверей, в густой тени, так и не решившись подойти ближе. В слабом отсвете свечи Уилл приметил серебряное шитье на его новом офицерском плаще. Микаэль стоял неподвижно, не поднимая головы, и произнес — тихо, с пугающей фатальностью, — что у него более нет выбора. Ему вручили приказ Ордена — волю жрецов, коя не обсуждается. На этот раз Уильяму было строжайше запрещено было идти следом. Война изменилась: походные отряды уступили место регулярной армии, и отныне в закрытые гарнизоны допускались лишь посвященные братья, принесшие клятву крови. Появление чужака, тем более эльфа, чье колдовство не было благословлено храмом, каралось за святотатство. Микаэля немедля отправляли на другой конец разорванной страны, в самое пекло войны. Туда, откуда почти никто не возвращался живым. Уилл не плакал тогда, при нем. Но стоило двери захлопнуться, как чародей в полном отчаянии упал на колени и заново обратился с мольбой к Богам — к тем самым предвечным сущностям, от коих он давно отрекся. Уильям верил в первородный Хаос и Нерушимый порядок; именно в их бесконечном противостоянии он черпал свою истинную силу. Он больше не готов был славить Небеса и возносить хвалу пантеону за то, как жестоко и несправедливо тот когда-то поступил с его великим народом. Но и обиды на них эльф не держал. Он просто нашел силу в ином. Однако в ночь расставания, когда разум Уильяма содрогнулся от ужаса перед возможной гибелью Микаэля, его гордость рассыпалась в пепел. Отринув прежний цинизм, эльф молил каждого Бога, о коем только читал в старинных свитках, умоляя лишь об одном: сберечь жизнь его праведному рыцарю в наступающей бойне и вернуть его живым. Любой ценой… Миновал нескончаемый цикл кровавых лет, и война наконец исторгла Микаэля обратно. Он выжил и вернулся домой, но в чародейскую лавку вошел будто совсем другим человеком. Что-то будто безвозвратно потухло в нем.

***

Крохотная искра, сорвавшаяся с пальцев чародея, на секунду разрезала полумрак, но едва зажженная свеча тут же потухла от легкого движения воздуха в комнате. Микаэль бесшумно шагнул вперед и вдруг замер всего в нескольких дюймов от него. Уилл затаил дыхание. Ему почудилось, будто паладин борется с чем-то внутри себя, без возможности решиться. … флакон? Мысль не успела родиться. Колебания кончились. Микаэль неожиданно скользнул ближе, склонившись к самому лицу эльфа, и его дыхание коснулось заостренного уха. Тихий шепот его просил дозволения. Уильям, ведущий безуспешную битву с туманом вина, не до конца осознал, на что именно соглашается, но послушно, безвольно качнул головой. В следующее же мгновение его властно заключили в объятия. Сие казалось немыслимым. Микаэль! Помилуй! Ты ведь явился сюда за приворотным снадобьем! Ты должен был отойти, открыть рот и наконец испросить тот злосчастный флакон! Но вместо этого, Уилл получил то, о чем так давно мечтал, то, в чем не осталось ни капли прежнего дружеского тепла. Уилл стоял как вкопанный, чувствуя, как глубоко внутри, плавя плоть, занимается невыносимо горячий огонь. Руки Микаэля медленно, с весомым нажимом очерчивали круги на его спине, сжимали хрупкие эльфийские плечи, настойчиво притягивая к жесткому кованому нагруднику. Паладин томно, прерывисто дышал ему куда-то в висок, точно захлебываясь. От каждого выдоха веяло терпким медом, будто сам воздух вокруг них настоялся на цветах, и это кружило голову. Это пугало. За семь зим Микаэль ни разу не дозволял себе подобной близости как в этот вечер. — Микаэль… — сорвалось с пересохших губ чародея, скорее умоляющим выдохом, чем осознанной речью. Ему отчаянно нужно было услышать хоть слово, способное вернуть их в реальность. Ответа не последовало — лишь тяжелый выдох в ответ. Затем лицо рыцаря чуть повернулось в темноте. Он мазнул губами по бледной щеке эльфа и бережно, едва ощутимо прижался к уголку его рта. Будто проверяя, будто спрашивая дозволено ли ему овладеть этими губами полностью. Уилл замер, всей сущностью ощущая, как закованное в железо тело Микаэля мелко дрожит от сдерживаемого урагана. Эльф жаждал поддаться этому искушению, но странное чувство заставило его покачать головой и увернуться от прямого поцелуя. Из груди паладина вырвался раздосадованный, громкий выдох, и Микаэль вновь потянулся к уголку его губ — на сей раз чуть более настойчивее. Именно в этот миг Уильям начал смутно догадываться, что под их кровом творится нечто темное и неведомое. Чародей отвернул лицо еще сильнее, беззащитно обнажая свою длинную шею. Сквозь тени, преодолевая неповиновение собственного тела, он устремил взор на прилавок, где среди кубков и растаявших свечей тускло отражался бок той самой откупоренной склянки. Микаэль лихорадочно вдохнул и всем лицом уткнулся в его беззащитную шею, а после плавно, ласкающе провел губами ниже, очерчивая ямку у ключиц. Рассудок его уже явно оставил, кружась в безумном вихре одержимости. Он замер, будто вновь проверяя эльфийскую волю. И когда Уилл не отстранился, не в силах разорвать этот дивный плен, Микаэль впился в его шею, словно пробуя на спелость запретный плод. Глаза эльфа наркотически закатились, и он, вконец опьяненный диковинным напитком и сладким укусом, вцепился в рыцаря, с трудом сдерживая сладостный стон. С нечеловеческим усилием он разомкнул веки и попытался сфокусировать уплывающий взор на проклятом темном стекле сосуда. Что-то было не так. Чудовищно не так. С каждой ускользающей секундой думать рационально становилось все сложнее. Остывающее сознание настойчиво требовало остановиться, оттолкнуть доспехи и во всем разобраться, однако преданное, отравленное тело яростно сопротивлялось разуму, желая лишь одного — без остатка раствориться в этих руках. Но истина уже пробила себе путь сквозь туман. Бутылка. Шмель. Другая… точно такая же бутылка. — Майк… — Уилл уперся ладонями в его грудь в попытке оттолкнуть рыцаря. — Погоди… стой… С трудом удерживая контроль над непослушным телом, Уилл перехватил паладина за запястье, и взор его, прорезав лунный сумрак, наконец упал вниз, под стол. О БОГИ… Бутыль, что принес под его кров Микаэль, сиротливо лежала на самом дне плетеной корзины под столешницей, затерявшись среди сухого сена. Должно быть, склянка соскользнула с края прилавка еще в пылу недавнего переполоха со шмелем, а мягкость травы полностью поглотила звук падения, не оставив им не единого шанса услышать звук. Вино осталось нетронутым и невскрытым. В ту роковую секунду, действуя вслепую, впотьмах, Уильям пробудил чарами совершенно иную склянку — ту, что притаилась в тени прилавка. Флакон с зачарованным варевом. Но каким? Неужели?... — Нет… — беззвучно вымолвил эльф, и могильный холод прошил его насквозь. Уильям смертельно побледнел. Капкан его собственного ремесла захлопнулся на его же шее. Он заторможенно, с растущим ужасом обернулся к Микаэлю. Рыцарь встретил его взор жутким, рабски преданным и пугающе явным обожанием, с коим не смотрел на него за все минувшие зимы. Ни единого шанса на сомнение. В ту же секунду Уилл ощутил, как собственное естество содрогнулось: искусственный жар вскипел в жилах с чудовищной силой, и его швырнуло навстречу к паладину — стократ сильнее прежнего. Здравый смысл угасал в беспамятстве. Прикосновения Микаэля отозвались не просто теплом, они обжигали, словно чистое, голодное пламя. Пальцы, запутавшиеся в волосах, лишали всякой возможности отстраниться, да и сам чародей больше не желал спасения. Когда Микаэль привлек его к себе, обнимая под лопатками, Уилл послушно потянулся навстречу, невесомый и тонкий, полностью теряющий опору. Обеты, слова, речи и запреты — все казалось теперь блеклым, ничтожным пред этой тягой друг к другу. Сквозь призрачное лунное серебро Уилл слепо видел, как приближается лицо Микаэля, окутанное дурманящим зноем. На мгновение рыцарь замер, уткнувшись носом в его щеку и жадно вбирая высокий, эльфийский дух, будто скрытый в уюте кожи. А затем теплые губы снова прильнули к уголку губ Уильяма, и по его незабвенному телу крупными мурашками пробежал сладостный ток. То было истинно любовное зелье. В его алхимическом уме больше не оставалось иных вариантов, как не оставалось и сил противиться этому греховному наваждению. Яд из котла овладел ими обоими. И Уилл сдался. Эльф прерывисто вдохнул, закрыл глаза и повернулся навстречу неизбежному.