Beyond the Exit Door

Время здесь не делится на день и ночь, и вообще как будто не идет. Когда Королер просыпается в первый раз, Кейн говорит, что прошло всего два часа, и советует ему уснуть снова. Королер устраивается в ворохе полотенец поудобнее, кутается в огромный халат и послушно закрывает глаза. Отчётливый монотонный звук падения капель на фоне давит на мозг, но, все же, ему удаётся вновь провалиться в сон. Закулисье и там не отпускает его. Королеру снится, что он продолжает идти по узкому коридору, освещённому ярким, искусственным светом гудящих ламп. — Дорогой? Слышать этот голос больно. Королер оборачивается резко и видит Квини — свою Квини — в человеческой форме, но в этой дурацкой красной королевской мантии. Она улыбается ему очень знакомой улыбкой. — Ты не настоящая, — говорит ей Королер. Не осознавая себя во сне, он все же твердо знает: она не должна быть здесь, её не может быть здесь, это не она. — Конечно, — отвечает она, улыбаясь ещё мягче, — Потому что настоящей Дестини ты позволил умереть, ты чертов неудачник. *** Второй раз его будят голоса. Это Кейн и Помни; они стараются не шуметь и переговариваются очень тихо. В полусне Королер прислушивается, улавливает обрывки смысла: припасов в рюкзаке почти не осталось, а из-за удлинения пути идти еще не меньше суток... Вроде обсуждают, как ещё поменять маршрут — и стоит ли. Королер разлепляет глаза и поднимается на кровати. Кейн и Помни сразу же обращают на него внимание. — Ты проснулся! — раздается голос Кейна. Очень громко. — Мы тут как раз... — Я слышал. — прерывает его Королер; морщится, потирая переносицу. Чувство вины за собственную грубость сразу же догоняет его, и он добавляет мягче, — Извини меня. — Королер... — бормочет Помни поражено. Кейн не выглядит обиженным, скорее, они оба очень обеспокоены его странным поведением. Спрашивают почти одновременно: — Ты в порядке? — Как ты себя чувствуешь? Королер чувствует себя отвратительно, но он не болен. Воспоминания подсказывают, что так ощущается самая обычная телесность. Тело потяжелело, отказывается гнуться и скручиваться во все стороны. В голове утренняя, сонливая муть, и что-то мерно бухает в груди — странно, ведь у него не должно быть сердца. Впрочем, пора бы уже перестать думать в такой парадигме. Королер подтягивает к себе ноги и впервые за очень долгое время действительно обнимает колени, а не изображает этот жест по привычке. Бесконечные коридоры, новые неприятности, пережитый кошмар — все это оседает в его голове, заставляя мысли искажаться, путаться. Королер подтаскивает к себе рюкзак. Внутри сумки его рука ложится на рукоять Ruger 57, и он как ни в чем не бывало продолжает диалог: — Я в порядке, но... Я просто подумал, наши соседи — как они сейчас? Они не доставят нам проблем? Тревога жужжит в его голове, но Королер волнуется вовсе не об обитателях затопленного офиса. Его волнует другое. Выбор пути, безопасность еды и воды, да даже течение времени — во всем этом они вынуждены полагаться на Кейна. Но что если этот Кейн как Квини из сна — фальшивка? — О, да, точно, — с готовностью отвечает Кейн, — Мы помирились! Медея извинилась, а та, вторая, просто не вылазит, так что успех! Пока все верно, однако... Пальцы Королера сжимают холодный металл, когда он спрашивает: — А третья? Помни вскидывает на него взгляд. Кейн озадаченно бормочет: — Третья? Третья, третья... — глаза взволнованно кружат в воздухе, а потом резко замирают, — Погоди, ты о Джонатане? Погоди... — все взгляды поворачиваются на Королера, — Ты меня проверяешь? Так быстро попался. Королер невесело усмехается. — А нельзя? Молчание густеет. Один глаз пытается подлететь ближе, но уперевшееся в него темное дуло пистолета останавливает его. — Можно, конечно, — признает Кейн. Бесплотный голос звучит глухо, и без дополнительных подсказок тяжело понять, какая именно эмоция в нем скрывается. — Но какая разница? Даже будь я копией... как будто какой-либо Кейн способен навредить тебе. Королер лучше всех знает, что это не просто громкие слова. Забота о людях вплетена в код Кейна на самом базовом уровне, намеренно укрыта множеством защит от искажений и сбоев. Однако, он знает и то, какие странные формы может принимать эта "забота". Не будучи уверенным до конца, Королер все же опускает пистолет. Они должны быть осторожны, но паранойя контрпродуктивна. — Предлагаю маршрут больше не менять. Позавтракаем, и попытаемся добраться до цирка так быстро, как это возможно. — произносит он, возвращаясь к насущной теме, и вдруг натыкается на взгляд Помни. Ничуть не ослабшее беспокойство в выражении её глаз пристыжает его, и он добавляет тише, — Если вы не против. Помни не возражает. *** — О, оказывается, что-то еще завалялось, — Помни радостно выуживает упаковку джерков из глубин рюкзака, — Повезло. Кейн знает, что единственная причина этого "везения" в том, что Королер не ел свой завтрак. Помни слишком доверяет ему, чтобы раскусить эту маленькую уловку. Она не заметила, как с утра он тихо вернул свою часть обратно в сумку — не замечает и сейчас, что он берёт из пачки горсть только чтобы через минуту высыпать её обратно. Кейн видит всё, но под строгим взглядом Королера не осмеливается об этом заговорить. Пережить без еды сутки для людей не смертельно и даже не особенно мучительно, Кейн знает это. И все же, когда он видит, как Королер с усилием пытается не хмурить тонкие брови, согнать выражение дискомфорта со своего лица, что-то внутри его вычислительных процессов ломается. — Ты мог бы съесть меня, — предлагает он так тихо, чтобы Помни не услышала. Королер косится на глазное яблоко, подлетевшее очень близко, и отрицательно качает головой. Кейн уговаривает: — Что если мы встретим опасность, а ты будешь без сил? На этот раз на лице Королера мелькает сомнение, и он не отказывает сразу. Несколько долгих минут они идут по узким коридорам в тишине, а потом Королер протягивает руку и глазное яблоко охотно прыгает ему в ладонь. Кейн трепещет изнутри. Это все еще его часть; он видит, как тонкие губы Королера приближаются к нему вплотную, как открывается рот. Он чувствует что-то. Зубы прокусывают склеру, как плотный мармелад, стекловидное тело растекается по языку. Настоящие нервы не были бы способны передавать ощущения на этом этапе, но крошечные строчки кода продолжают слать сигналы. Кейн четко ощущает гибкость языка и жар чужого рта, пока его медленно перемалывают на части. Это волнительно; и хочется еще. Кейн не знает даже, чего именно. Заставить Королера снова открыть рот, исследовать его изнутри, ощупать пальцами язык и нëбо. Или нет, не только... Даже сейчас он понимает, что этого будет мало, снова будет мало, он хочет чего-то еще, чего-то такого же экстремально близкого, стирающего границы — но чего? — Кейн? — зовёт Королер, — Всё хорошо? Все слишком хорошо. Он смущен, и взволнован, и не знает, куда себя деть — но понимает прекрасно, что говорить об этом нельзя. Никто не должен так реагировать, когда его едят. — Странно, но не плохо, — отзывается Кейн, с трудом балансируя на гранях честности и сдерживаемого восторга. По голосу вибрируют помехи. Помни оборачивается на них с вопросом во взгляде, механически поправляя лямку рюкзака, но они не в силах ей ничего объяснить.