Десятый покупатель

      Настя ненавидела дни акций с той особенной, почти интимной ненавистью, которую можно накопить только за два года простоя за кассой. Не из-за наплыва покупателей — к толпе она привыкла ещё в первую неделю, когда перепутала кнопки и трижды пробила одной бабушке пакет за три копейки. Нет, всё было хуже: в дни акций каждый третий покупатель считал своим долгом пошутить про «а мне бесплатно, раз я такой красивый», и каждый пятый искренне верил, что это оригинально. Настя улыбалась, пробивала товары и на автомате отвечала «нет, к сожалению, только по условиям акции», мечтая, чтобы смена наконец превратилась в серый вечер, автобус до дома и сериал под одеялом.       Сегодня сеть праздновала три года. Под потолком болтались золотые шары, из динамиков лилась бодрая попса, а главное — работало то самое правило: каждый десятый покупатель получает товар бесплатно. Настя не знала, кому из маркетологов пришла в голову эта идея, но была уверена — этот человек никогда не работал за кассой.       Девятым оказалась женщина с полной тележкой йогуртов. Настя пробила их все двадцать шесть штук, женщина расплатилась и ушла, а счётчик на экране радостно мигнул: «СЛЕДУЮЩИЙ — ЮБИЛЕЙНЫЙ». Настя хмыкнула и подняла глаза.       Перед кассой стоял мужчина.       Она не слышала, как он подошёл. Просто возник — из ниоткуда, из пустого пространства между стеллажами с алкоголем и стендом с жевательной резинкой. Возраст — где-то между тридцатью пятью и сорока пятью, может, чуть за сорок. Абсолютно лысый, с красивой формой черепа, которой шла эта лысина — она делала его лицо не старым, а благородным, как у актёров, которые с возрастом становятся только интереснее. Овальное лицо, чисто выбритое, с лёгкой серебристой тенью на висках — единственное место, где ещё угадывался цвет волос. Тёмно-серый пиджак сидел идеально, явно не из масс-маркета: плечи чётко очерчены, лацканы лежат ровно, ткань матовая и дорогая. Под пиджаком — тёмно-серая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута ровно настолько, чтобы выглядеть не расхлябанно, а по-деловому расслабленно. Никакой корзины, никакой тележки — только одна бутылка в руке. Хороший односолодовый виски, двенадцать лет выдержки, тёмное стекло, узнаваемая этикетка. Она знала эту марку не потому, что пила, а потому, что пробивала её достаточно часто, чтобы запомнить и цену, и форму бутылки, и то, какие именно мужчины её покупали.       Такие, как этот. Он поставил бутылку на ленту — без суеты, одним плавным движением, — и чёрная резина поползла вперёд, увозя виски к сканеру. Настя взяла бутылку в руку. Стекло было прохладным, приятно тяжёлым. Она провела штрих-кодом — писк сканера, знакомый до дрожи, — и посмотрела на монитор. Там, под ценой, горела зелёная плашка: «АКЦИЯ! 10-Й ПОКУПАТЕЛЬ».       — Ого, — вырвалось у неё прежде, чем она успела включить дежурный тон. — Вам повезло.       — Да? — Голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой, как будто он только что проснулся после долгого перелёта или, наоборот, не спал всю ночь и не жалел об этом.       — Десятый покупатель, — пояснила Настя, кивая на монитор. — Сегодня акция. Вы получаете товар бесплатно.       Он приподнял бровь — одну, левую, — и это медленное, ленивое движение почему-то отозвалось у неё в солнечном сплетении. Странное чувство: как будто она шла вниз по лестнице и промахнулась мимо ступеньки. Она не могла объяснить, в чём дело. Мужчина был старше её вдвое, лысый, в костюме, с лицом человека, который привык раздавать указания, а не получать подарки. Но было в нём что-то такое — спокойная, почти гипнотическая тяжесть, — от чего её пульс сбился с ритма. Она физически ощутила, как сердце ударило чуть сильнее, чем нужно, а потом зачастило, догоняя само себя. Кровь прилила к щекам — не от смущения пока что, а от какого-то предчувствия, от которого сохло во рту.       — Бесплатно, — повторил он, растягивая слово, и уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку. — А что именно бесплатно? Любой товар на выбор?       — Любой. — Настя пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Что хотите.       Он посмотрел на неё. Не на кассу, не на монитор, не на бутылку, которую она всё ещё держала в руке. На неё. Медленно, очень медленно, как смотрят на вещь, которую собираются купить и не торопятся — потому что знают: деньги есть, товар никуда не денется, можно позволить себе удовольствие рассмотреть каждую деталь.       Настя почувствовала этот взгляд кожей. Буквально. Под красным свитшотом, под форменным жилетом, по плечам и предплечьям пробежали мурашки — мелкие, колючие, они скатились вниз, к локтям, к запястьям, и она поняла, что пальцы, сжимающие бутылку виски, слегка дрожат. В животе что-то сжалось — не страх, а другое, чему она не могла подобрать название. Кондиционер над кассой исправно дул ледяным воздухом, но ей вдруг стало жарко, как будто кто-то выкрутил термостат на максимум. Она знала, что нужно сказать. «Шутите?» Или «Персонал не участвует». Или просто рассмеяться — коротко, профессионально, давая понять, что шутка оценена, но акция окончена.       Слова не шли.       — Вас, — произнёс он.       Тихо. Спокойно. Без тени улыбки — теперь уголок рта больше не дёргался, и лицо стало серьёзным, сосредоточенным, почти строгим.       Время растянулось и загустело, как сироп. Настя слышала музыку из динамиков — дурацкий поп-хит про лето и любовь, — слышала, как где-то в торговом зале женский голос объявляет о скидке на молочную продукцию, слышала, как шуршит лента транспортёра, которая продолжала ползти, хотя товаров на ней давно не было. Она слышала всё это, но ни один звук не проникал внутрь — внутри была тишина, звенящая, и в этой тишине билось только одно слово.       Вас.       Она бросила взгляд поверх его плеча — быстрый, как взмах ресниц. Торговый зал был пуст. Вообще. Ни одного покупателя, ни одного охранника, ни одного консультанта. Только золотые шары под потолком и стеллажи, уходящие в перспективу. Всё совпало — десятый номер, пустой магазин, этот мужчина с его низким голосом и бутылкой дорогого виски.       И тогда Настя сделала выбор. Не мозгом — мозг ещё пытался кричать что-то про правила, трудовой договор или причислению к «товарам». Она сделала выбор телом — тем местом в солнечном сплетении, которое сжалось и разжалось, пропуская волну жара вниз, к бёдрам. Она почувствовала, как между ног стало горячо и влажно.       — Тогда идите сюда, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, низко, совершенно не так, как она разговаривала с покупателями. — Пока акция не кончилась.       Он улыбнулся. Впервые по-настоящему — медленная, тяжёлая улыбка, которая изменила всё его лицо, сделала его мягче, моложе и в то же время опаснее. Такая улыбка бывает у людей, которые привыкли получать то, что хотят, но не утратили способности удивляться, когда это происходит слишком легко.       Он обошёл кассу сбоку — туда, где металлическая стойка заканчивалась, оставляя узкий проход между кассовым боксом и стеной с сигаретами. Настя развернулась на стуле — вращающееся сиденье мягко повернулось на сто восемьдесят градусов, и она оказалась лицом к нему. Он стоял так близко, что она видела фактуру его пиджака — тонкая шерстяная нить, матовый отлив, лацкан с идеальной строчкой. От него пахло дорогим парфюмом — терпким, с нотой сандала и чего-то кожаного, — и ещё чуть-чуть алкоголем, но не выпитым, а тем, что держится в воздухе вокруг человека, который только что вышел из бара.       Она снизу вверх смотрела, как его пальцы берутся за пряжку ремня. Чёрная кожа, металлическая застёжка — простое, будничное движение, но в этом движении было столько спокойной, мужской уверенности, что у неё перехватило дыхание. Он не смотрел по сторонам, не дёргался, не спешил. Просто расстегнул ремень — тихий щелчок, — потом пуговицу на брюках, потом молнию. Ткань разошлась, и Настя увидела тёмно-серые боксеры и то, как под ними угадывается форма эрекции — длинная, вытянутая, прижатая тканью к животу.       — Настя, — сказал он, и она вздрогнула, услышав своё имя. — Красивое имя. Тебе идёт.       Она не ответила — просто смотрела, как его пальцы оттягивают резинку боксеров и член выскальзывает наружу.       Он был длинным. Таким длинным, что у неё на секунду перехватило горло — не от страха, а от какого-то острого, почти болезненного предвкушения. Двадцать два сантиметра, может, чуть больше — она не измеряла, но цифра сама всплыла в голове. При этом он был тонким, изящным — не пугал размером, а завораживал формой. Головка — тёмно-розовая, почти вишнёвая, уже влажная, блестящая в холодном свете ламп, — выступала из крайней плоти, которая сама оттянулась назад. По всей длине, от основания до уздечки, шла тонкая голубая вена — она пульсировала, и Настя видела этот пульс, частый и ровный. Пах был тёмным, густо заросшим — волосы курчавились, уходили вверх, под резинку боксеров, и этот контраст между его дорогим, безупречным костюмом и грубой, животной растительностью внизу живота почему-то возбуждал её сильнее, чем сам член.       Он обхватил ствол ладонью. Рука у него была крупная, с длинными пальцами, с чистым маникюром — явно не грузчик и не строитель. Головка оказалась чуть выше его указательного пальца, и это было красиво — его рука на собственной плоти, это спокойное, хозяйское движение. Он подвёл головку к её губам — не толкнул, не ткнул, просто подвёл и остановился, оставляя ей миллиметр пространства.       — Открой рот, Настя.       Не приказ. Не мольба. Констатация факта — как «сегодня хорошая погода» или «виски стоит на ленте». Он просто сказал это, и воздух между ними стал горячим и плотным, и Настя почувствовала, как её губы размыкаются — медленно, почти против воли, хотя никакой воли тут уже не было. Её язык скользнул по нижней губе, увлажняя её, и она подалась вперёд — чуть-чуть, на сантиметр, навстречу ему. Её длинные медно-рыжие волосы качнулись вперёд, кончики задели брюки, и в этом движении не было ни капли покорности — только желание, чистое и острое, как лезвие.       Головка легла на язык — горячая, гладкая, солёная от капли смазки, которая тут же растеклась по нёбу. Настя задышала носом — глубоко, медленно, привыкая к размеру и к тому, как её челюсть растягивается, чтобы принять его. Она не торопилась, и он не торопил — просто стоял над ней, одной рукой опираясь на металлический край кассового бокса, а второй всё ещё держа член у её губ, хотя она уже сама взяла его достаточно глубоко.       Где-то в торговом зале снова заиграла музыка — теперь что-то медленное, тягучее, с саксофоном. Кондиционер мерно гудел. На мониторе мигала зелёная плашка: «ПОЗДРАВЛЯЕМ! ВЫ ДЕСЯТЫЙ!»       Настя прикрыла глаза, чувствуя, как веки тяжелеют, как расслабляются плечи, как всё её тело настраивается на ритм — его сердцебиение, которое она теперь ощущала языком, и свой собственный пульс, который ухал где-то в горле.

На языке милой кассирши

      В этом было что-то непривычное — в том, как он стоял над ней, не двигая бёдрами, не подталкивая её голову, не издавая нетерпеливых звуков. Просто стоял, одной рукой опираясь на край кассового бокса, а второй всё ещё придерживая член у её губ — хотя она уже давно сама держала его достаточно глубоко. Его пальцы расслабились и легли на её затылок, даже не давили — просто лежали, тяжёлые и тёплые, зарываясь в медно-рыжие волосы, которые рассыпались по её плечам и спине. От этого прикосновения по шее Насти побежали мурашки — мелкие, острые, они скатились вниз, к лопаткам, и растворились где-то в позвоночнике.       Она понимала, что они на виду. Формально. Касса была открыта, монитор всё ещё светился, а где-то в торговом зале мог появиться покупатель — хотя за последние десять минут не появился никто. Но именно это «формально» и заводило её сильнее всего. Она сидела на своём рабочем месте, в форменном сером жилете поверх красного свитшота, с бейджиком «Настя. Всегда рады помочь» на груди, и при этом член незнакомого мужчины лежал у неё на языке — горячий, солёный, живой. Контраст между обыденностью и происходящим кружил голову похлеще любого алкоголя.       Медленно — почти лениво, — она подалась головой вперёд и приняла его ещё на пару сантиметров. Язык обвил ствол, прошёлся по уздечке — той самой чувствительной складке под головкой, которая дёрнулась от прикосновения, — и она услышала его дыхание. Он выдохнул — не застонал, нет, он был слишком сдержан для этого, — но выдох стал глубже и тяжелее, и грудная клетка под идеально отглаженной серой рубашкой поднялась выше обычного.       — Хорошо, — сказал он тихо, и это короткое слово прозвучало как награда. — Очень хорошо, Настя.       Она подняла глаза, не выпуская его изо рта. Смотреть на него снизу вверх, когда его член лежал у неё на языке, было особым ощущением. Он возвышался над ней — лысый, широкоплечий, в дорогом костюме, с лицом человека, который привык, что ему подчиняются. Но сейчас он не командовал. Сейчас он стоял и позволял ей делать с ним всё, что она захочет, и это соотношение власти — она на стуле, но контроль у неё — вызывало внизу живота тягучую, горячую волну.       Она застонала. Звук получился приглушённым, вибрирующим — член заглушал его, но вибрация прошла по стволу, и его пальцы на её затылке на секунду сжались.       Настя двинулась быстрее. Теперь она не просто принимала его — она брала, активно, жадно. Губы сомкнулись вокруг ствола плотнее, челюсть расслабилась, пропуская его почти до самого горла, и она поймала ритм. Туда-сюда, туда-сюда — размеренно, как биение сердца, которое она чувствовала языком. Слюна стала гуще и обильнее, она текла по стволу, собиралась у основания, и Настя, не прерывая движения, обхватила его пальцами — туда, где не доставали губы.       — Чёрт, — прошептал он. В его голосе впервые прорезалось что-то, чего она не слышала раньше, — не слабость, нет, а как будто он наконец позволил себе почувствовать.       Это «чёрт» подстегнуло её сильнее любых похвал. Она ускорилась. Теперь её голова двигалась ритмично, длинные рыжие волосы раскачивались в такт, кончики то и дело задевали его брюки. Одна рука лежала у него на бедре — просто чтобы чувствовать, как напрягаются мышцы под дорогой тканью, — а вторая двигалась по стволу в том же ритме, что и рот. Иногда она останавливалась, чтобы обвести языком головку — медленно, дразня, чувствуя, как он вздрагивает, — и тогда его пальцы на затылке снова сжимались, и она понимала: ему нравится.       Время перестало существовать. Она не знала, сколько прошло — минута, три, десять. В торговом зале по-прежнему было тихо, только музыка из динамиков сменилась ещё раз — теперь что-то ритмичное, с басами, — и кондиционер всё так же мерно шелестел. Воздух пах металлом кассового бокса, её собственной слюной и его парфюмом, который стал гуще от того, что он разогрелся. Настя чувствовала, как её собственное возбуждение нарастает — не только от того, что она делала, но и от того, где она это делала. Касса. Рабочее место. Монитор, на котором всё ещё горела надпись «ПОЗДРАВЛЯЕМ! ВЫ ДЕСЯТЫЙ!». Это было неправильно, запретно, и именно поэтому каждое движение отдавалось внизу живота острой, пульсирующей искрой.       Она вдруг подумала о том, что он ещё даже не трогал её. Никак. Он стоял, принимая её ласку, а она не получила ничего — и всё равно была мокрой насквозь. Её белые кружевные трусики, которые она надела утром, не думая ни о чём, кроме «чтобы красиво», сейчас прилипли к телу и были уже совершенно безнадёжно влажными. Она сжала бёдра — движение, которое он заметил, — и почувствовала, как клитор пульсирует в ответ.       — Достаточно, — сказал он вдруг. Не резко, но твёрдо. — Я хочу тебя по-другому.       Он вышел из её рта — медленно, не вырываясь, — и на секунду задержался, глядя на неё сверху вниз. Её губы блестели, припухшие, растянутые, подбородок был влажным, а глаза — карие, огромные, с расширенными зрачками — смотрели на него с голодом, который она уже не пыталась скрывать.       — Встань и повернись, — сказал он.       Она поднялась со стула. Колени чуть дрожали — не от слабости, а от напряжения, которое скопилось в бёдрах за время неподвижного сидения на вращающемся сиденье. Она развернулась к нему спиной и оперлась ладонями о кассовый бокс. Нержавеющая сталь была прохладной — холодок прошёл через пальцы, отрезвляя ровно на секунду, — а потом она почувствовала его руки у себя на талии.       Он не спешил. Не срывал одежду, не дёргал молнию. Его ладони легли на её бёдра поверх форменных чёрных брюк и замерли там, будто он запоминал форму её тела через ткань. Большие пальцы прошлись по выступающим косточкам таза — туда-сюда, медленно, — и Настя закусила губу, потому что это простое, почти невинное прикосновение чувствовалось острее, чем всё, что она делала до этого.       — Ты очень красивая, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как наблюдение. Как будто он сообщал ей факт, о котором она могла не знать.       Она всхлипнула — тихо, коротко, — и подалась бёдрами назад, навстречу его рукам. Монитор всё ещё светился. Надпись «ПОЗДРАВЛЯЕМ! ВЫ ДЕСЯТЫЙ!» продолжала мигать, адресованная теперь пустому месту перед кассой, где не было ни души.

Её прелести

      Борис стоял позади неё и медлил, растягивая мгновение, как растягивают удовольствие перед первым глотком дорогого виски. Настя опиралась ладонями на холодную сталь кассового бокса, и её спина, обтянутая форменным серым жилетом, подрагивала мелкой, едва заметной дрожью — то ли от напряжения в мышцах, то ли от нетерпения, которое, он подозревал, сейчас владело ею в той же степени, что и им.       Его пальцы взялись за резинку её чёрных форменных брюк — тёплая ткань, слегка протёртая с внутренней стороны бёдер от долгих смен, — и потянули вниз. Он не сдёргивал их резко, не обнажал её торопливо, как делают юнцы, дорвавшиеся до первого в жизни секса. Он стягивал их медленно, почти церемонно, давая себе и ей прочувствовать каждую секунду этого обнажения. Ткань скользнула по бёдрам — стройным, с бледной кожей, на которой ещё розовели полоски от швов форменной одежды, — и вслед за брюками вниз отправились трусики.       Белые. Кружевные. Совершенно не вязавшиеся с образом кассирши в практичном свитшоте и жилете.       Борис отметил это с той спокойной, взрослой проницательностью, которая редко его подводила. Она ждала. Может, не его конкретно — вряд ли она знала, что сегодня в магазин зайдёт лысый мужчина за сорок с бутылкой виски, — но ждала кого-то, кто оценит это белое кружево. Или просто носила красивое бельё под униформой для себя, потому что ей нравилось знать: под серой формой скрывается тайна. В любом случае, это говорило о ней больше, чем она сама могла бы рассказать словами.       Трусики промокли насквозь. Тёмное пятно растянулось от ластовицы до самого кружевного края, и когда он стягивал их вниз, тонкая, блестящая нить её смазки потянулась следом, соединяя её тело с тканью, а потом лопнула где-то у колена, оставив влажный, быстро остывающий след на внутренней стороне бедра.       — Ты течёшь так, будто ждала меня с самого утра, — сказал он. Не с удивлением, не с насмешкой — с тихим, удовлетворённым наблюдением, как человек, который обнаружил, что реальность превзошла ожидания.       — Я не знала, что это будете вы, — прошептала она, не оборачиваясь. — Но да. Ждала.       Теперь она стояла перед ним обнажённая ниже пояса, если не считать чёрных форменных кроссовок на ногах и скомканных брюк с трусиками, кольцом лежавших у щиколоток. В этом сочетании — рабочая обувь, серый жилет, красный свитшот и голые бёдра — была особая, острая порочность, от которой у него перехватило дыхание. Она не позировала, не старалась выглядеть соблазнительно — она просто стояла, опираясь на кассу, и ждала, что он сделает дальше.       Он опустился перед ней на корточки. Медленно, чувствуя, как натягивается ткань брюк на коленях, как прохладный воздух торгового зала касается его лысины, как собственное сердце гулко бьётся где-то в горле. Опустился не для того, чтобы немедленно доставить ей удовольствие языком — хотя эта мысль мелькнула и задержалась достаточно, чтобы он её осознал. Опустился, чтобы увидеть. Изучить. Запомнить.       Перед ним открылась картина, достойная отдельного полотна.       Её ягодицы — округлые, подтянутые, с бледной, почти фарфоровой кожей, на которой не было ни родинки, ни изъяна, — слегка подрагивали от напряжения. Мышцы под кожей то сжимались, то расслаблялись, и в этом ритме было что-то гипнотическое, что-то от морского прибоя. Когда она чуть развела ноги — насколько позволяли спущенные до щиколоток брюки, — её тело раскрылось перед ним во всей своей откровенной, влажной, пульсирующей анатомии.       Большие половые губы набухли и потемнели от прилившей крови, сделавшись из нежно-розовых почти бордовыми. Они напоминали шторки — пышные, мягкие, с тонкой, бархатистой текстурой, — и сейчас эти шторки раздвинулись, открывая внутреннюю, ещё более нежную поверхность. Вход во влагалище блестел от смазки, которая покрывала всё — складки, стенки, клитор, выглядывавший из-под капюшона маленькой тугой горошиной. Смазка стекала вниз, собиралась на промежности, и прозрачная капля медленно, тягуче ползла к полу.       Борис смотрел и чувствовал, как внутри у него всё сжимается от почти болезненного, собственнического восхищения. Это тело — отзывчивое, бесстыдно мокрое — сейчас принадлежало ему. По праву десятого покупателя.       А потом его взгляд скользнул выше, и весь мир на секунду сузился до одной-единственной точки.       Анальное отверстие.       Оно располагалось чуть выше входа во влагалище — на идеальном расстоянии, словно природа специально создала эту симметрию, — и было совершенным. Других слов Борис не находил. Маленькое, идеально круглое, словно вычерченное циркулем, оно сжималось в тугой, плотный узелок, кожа вокруг которого была чуть темнее, чем на ягодицах, — нежная, гладкая, без единого волоска. Она брила здесь, это было очевидно, и делала это тщательно, хотя вряд ли кто-то до него оценил эту тщательность по достоинству. Складки сфинктера сомкнулись так плотно, что не оставалось и намёка на просвет, — только розовое, сморщенное колечко, которое рефлекторно пульсировало в такт её сердцебиению.       Девственная. Никто никогда не входил сюда — он знал это с той мгновенной, интуитивной уверенностью, которая не требовала доказательств. Достаточно было видеть, как отчаянно, как неприступно сжат этот маленький бутон.       И тогда его накрыло фантазией. Яркой, телесной, до дрожи в пальцах.       Он представил, как разводит её ягодицы руками — широко, безжалостно, — и наклоняется ближе, пока его дыхание не касается этого трепещущего узелка. Как проводит языком по сморщенной коже — медленно, влажно, чувствуя каждую складочку, каждое микроскопическое движение сфинктера под его вкусовыми сосочками. Она бы вздрогнула, попыталась бы отстраниться от неожиданности и стыда — никто никогда не делал с ней такого, — но он бы удержал её за бёдра, не дал бы сбежать, и продолжил бы вылизывать её там, в самом запретном, самом интимном уголке её тела. А потом протолкнул бы язык внутрь — медленно, миллиметр за миллиметром, — чувствуя, как тугое колечко сопротивляется, а потом сдаётся, впуская его в тесную, горячую, нетронутую глубину.       Он выдохнул сквозь зубы. Член, всё ещё стоявший вертикально и влажно блестевший от её слюны, дёрнулся в ответ на эту мысль, и капля смазки скатилась по стволу.       Сейчас это невозможно.       Не потому, что он не хотел — боже, он хотел этого так, что сводило зубы. А потому, что её киска истекала соком, готовая принять его, и её тело дрожало от возбуждения, которое требовало немедленной, прямой разрядки. Он не мог — не имел права — отвлекаться на собственные фантазии, когда она стояла перед ним, мокрая и открытая, и тихо поскуливала от нетерпения. Но он запомнил этот тугой розовый узелок. Запомнил, как он пульсирует, как реагирует на каждое движение её бёдер. И пообещал себе — мысленно, но с железной твёрдостью, — что однажды вернётся к этому. Не сегодня. Но однажды.       Он выпрямился во весь рост — неторопливо, чувствуя, как разгибаются колени, как возвращается в поле зрения транспортер и монитор с дурацкой зелёной плашкой, — и положил ладони на её ягодицы. Развёл их в стороны — широко, до лёгкого сопротивления упругих мышц, — и замер, впитывая открывшийся вид.       Её большие половые губы, похожие на влажные бордовые шторки, раздвинулись ещё сильнее. Вход во влагалище зиял перед ним — узкая, мокрая, манящая пустота, вокруг которой всё пульсировало и блестело. Клитор, набухший и тёмный, выглядывал из-под капюшона. А выше, на расстоянии нескольких сантиметров, — то самое нетронутое колечко, которое продолжало сжиматься в такт её дыханию, словно жило собственной, отдельной жизнью.       — Я войду, — произнёс он. Не спросил — предупредил, потому что вопросов между ними больше не осталось.       — Да, — выдохнула она в ответ, и в этом коротком слове было столько голода, что он почувствовал его кожей.       Он направил член в неё. Головка — всё ещё влажная от её слюны, горячая, с натянутой до предела кожицей — коснулась входа, и большие половые губы немедленно сомкнулись вокруг неё, как шторки, которые задёрнулись вокруг долгожданного гостя. Он толкнулся внутрь — медленно, но с той неумолимой, контролируемой силой, которая не оставляла сомнений: он войдёт до конца, и она примет его всего.       Без презерватива. Голая плоть в голую плоть. Горячо. Влажно. Узко до невозможности.       Настя застонала — низко, протяжно, забыв обо всём на свете, — и её пальцы, лежавшие на стальной поверхности кассы, сжались в кулаки. Ногти заскребли по металлу с противным, скрежещущим звуком, который, впрочем, никто не услышал. Борис замер на несколько секунд, пережидая первую волну ощущений. Её стенки обхватили его плотно, как мокрая бархатная перчатка, — горячие, рельефные, пульсирующие, — и он чувствовал каждую складочку, каждый бугорок, каждое микроскопическое движение её внутренних мышц, которые сжимались вокруг него, словно пытались втянуть ещё глубже.       Он начал двигаться. Умеренно. Размеренно. Давая им обоим привыкнуть к этому скольжению, к этому ритму, к этому влажному, сочному звуку, который разносился по пустой кассовой зоне при каждом толчке. Его член входил и выходил из неё — длинный, тонкий, с пульсирующей голубой веной по всей длине, — и с каждым движением её смазки становилось больше. Она текла ручьём, бесстыдно, неконтролируемо, стекала по его стволу, по яичкам, которые ритмично бились о её клитор, и прозрачные нити свисали вниз, к полу, где рядом с вращающимся стулом уже темнела небольшая лужица.       Всё это время он держал её ягодицы разведёнными. Не потому, что это было удобно, — потому что он не мог оторваться от вида её анального отверстия. Тугой розовый узелок пульсировал в такт толчкам, сжимался каждый раз, когда его член входил особенно глубоко, и эта связь — прямая, физиологическая, бесстыдная — завораживала его больше, чем всё остальное. Он поднял большой палец правой руки и прижал его к этому колечку.       Просто прижал. Не вошёл, даже не попытался — только подушечка, только давление. И тут же почувствовал ответ. Сфинктер сопротивлялся — плотный, горячий, невероятно тугой, — он не пропускал его ни на микрон, сжимался ещё сильнее под натиском, и это сопротивление было красноречивее любых слов. Нетронутая. Девственная. Никто и никогда. Жар её тела чувствовался даже через подушечку пальца — горячий, влажный, живой, — и Борис ощутил, как по её телу прошла дрожь. Её киска сжалась вокруг его члена с такой силой, что он на секунду замер, пережидая спазм.       — Что... что вы делаете? — Её голос сорвался, стал высоким и хрупким, и в нём смешались стыд, удивление и возбуждение.       — Трогаю тебя там, где тебя ещё никто не трогал, — ответил он. — Чувствуешь разницу? Твоя киска уже знает, что такое член. А это место — ещё нет. Оно ждёт. И когда-нибудь я здесь окажусь.       Он надавил чуть сильнее — ровно настолько, чтобы она почувствовала давление, но не боль, — и Настя всхлипнула. Её анальное отверстие сжалось под его пальцем, словно отказываясь принимать даже эту малость, и в то же время весь её таз подался назад — инстинктивно, против воли, — как будто тело хотело того, чего сознание ещё боялось.       — Но не сегодня, — добавил он, убирая палец. — Сегодня я хочу эту мокрую, узкую киску. Хочу слышать, как ты стонешь, когда я вхожу в тебя по самые яйца.       Он переключился — резко, почти грубо. Обе его ладони скользнули вверх, под форменный жилет, под красный свитшот, под ткань простого хлопкового бюстгальтера, и накрыли её груди. Второй размер — аккуратные, упругие полушария, которые идеально легли в его ладони, — с твёрдыми, затвердевшими сосками, которые тут же вжались в его пальцы. Он сжал их — сильно, без нежности, — и Настя вскрикнула.       — Тише, — выдохнул он ей в затылок. — Ты на работе. Не забывай.       — Я... я не могу...       Он ускорился. Теперь его толчки были не размеренными — быстрыми, резкими, почти агрессивными. Бёдра забились о её ягодицы с громким, влажным шлепком при каждом входе, и этот звук — шлёп-шлёп-шлёп — эхом разносился по кассовой зоне, смешиваясь с её стонами и его тяжёлым дыханием. Ладони всё ещё сжимали груди поверх одежды, большие пальцы нашли соски и давили на них — перекатывали, пощипывали, скручивали, — и каждое прикосновение отдавалось у неё между ног новой волной смазки.       Настя текла так, что это было почти невероятно. Прозрачный, тягучий сок стекал по внутренней стороне бёдер, по его члену, по его яичкам. Нити смазки свисали вниз, поблёскивая в холодном свете ламп, и срывались каплями на пол, где лужица рядом со стулом росла и ширилась, уже заметная, уже бесстыдная, как свидетельство того, что здесь происходило.       — Быстрее, — простонала она, и её голос дрожал на грани плача. — Пожалуйста... пожалуйста, быстрее... я сейчас... я почти...       Его бёдра заработали как поршень — часто, глубоко, беспощадно. Он уже не трахал её — он брал её, завоёвывал, вбивал в кассовый бокс так, что монитор дрожал, а клавиатура подпрыгивала и сбивала настройки. Настя вцепилась в край металлической стойки, костяшки побелели, из горла вырывались хриплые, животные стоны, и ей было уже всё равно, кто их услышит.       А потом он резко остановился. Вышел из неё одним движением — влажным, чмокающим, — и она захныкала от внезапной пустоты, от потери, от несправедливости. Её влагалище сжалось вокруг воздуха, сокращалось часто и беспорядочно, пытаясь вернуть то, что только что было внутри, и каждое сокращение отдавалось внизу живота острой, пульсирующей судорогой.       Борис опустился на корточки позади неё. Не для того, чтобы продолжить, — пока что нет. Ему нужно было увидеть. Ему нужно было рассмотреть вблизи то, что он только что трахал, — эту мокрую, набухшую, истекающую соком киску, которая сейчас сокращалась вокруг пустоты, как голодный рот. Он положил ладони на её ягодицы и развёл их в стороны — широко, безжалостно, — открывая себе полный обзор. Большие половые губы, похожие на бордовые шторки, раздвинулись, и вход во влагалище предстал перед ним во всей своей откровенной, влажной, пульсирующей анатомии. Он смотрел, как сокращаются мышцы — ритмично, жадно, — как сжимается и разжимается отверстие, которое только что было заполнено им до самого основания, как смазка сочится изнутри, стекает вниз по промежности, собирается каплей на клиторе и срывается в лужицу на полу. Выше, в нескольких сантиметрах, анальное отверстие пульсировало в том же ритме — тугое, розовое, нетронутое, — и он снова почувствовал тот же укол желания, но не стал отвлекаться. Сейчас его интересовала только киска — та, что раскрывалась перед ним, как влажный цветок, и беззвучно умоляла вернуться.       — Она всё ещё хочет меня, — произнёс он тихо, почти про себя. — Смотри, как сокращается. Даже без меня внутри. Даже просто так.       Настя не отвечала — только дышала тяжело, хрипло, уткнувшись лбом в собственные руки, всё ещё лежавшие на стальной поверхности кассы. Она чувствовала его взгляд там — пристальный, обжигающий, — и от этого ощущения её смазки становилось только больше. Ей было стыдно. Ей было невыносимо хорошо. Она хотела, чтобы он смотрел вечно, и одновременно хотела, чтобы он немедленно вошёл обратно и прекратил эту муку.       — Вернитесь, — прошептала она. — Пожалуйста...       Он не заставил просить дважды. Поднялся плавным, текучим движением — ни одного дёрганого жеста, — и вошёл в неё снова. Одним толчком. До конца, до самого основания, так что его лобок прижался к её ягодицам, а яички влажно шлёпнулись о клитор. Настя вскрикнула, выгнув спину, и снова вцепилась в край кассы.       Теперь он не держал дистанцию. Теперь он обнимал её — одну руку запустил под свитшот и бюстгальтер и нашёл сосок, твёрдый, как камешек, сжал его, скрутил между большим и указательным пальцами; вторую руку положил ей на шею — не сдавливая, но фиксируя, прижимая её спиной к своей груди. Он притянул её к себе — полностью, без остатка, — и продолжил двигаться, медленнее, но глубже, заходя под таким углом, что головка члена упиралась в переднюю стенку влагалища, в то самое шершавое, чувствительное место, которое заставляло её стонать особенно громко.       Он наклонился к её уху. Его дыхание было горячим и частым, с хрипотцой, а когда он заговорил, его губы почти касались её ушной раковины.       — Ты сейчас моя. Прямо здесь, на этой кассе, с мокрыми бёдрами и лужицей на полу. Моя.       — Ваша... — выдохнула она, откидывая голову ему на плечо, а потом, в полузабытьи, уже не контролируя речь, добавила сорвавшимся шёпотом: — Твоя... только не останавливайся...       Он и не думал останавливаться. Его бёдра продолжали двигаться — ритмично, глубоко, властно, — а губы прикусили мочку её уха, нежно, но ощутимо, и задержались там. Зубы чуть сжались, язык скользнул по кромке уха, и Настя застонала так громко, что её голос эхом отразился от стеллажей с сигаретами.       Оргазм был где-то рядом — дразнил, подступал, отступал, играл с ней, — но не накрывал. И это было даже мучительнее и слаще одновременно: бесконечное плато, где каждая клеточка тела вибрирует от напряжения, но финальный аккорд ещё не взят.

Сладость

      Борис чувствовал это с той обострённой, почти звериной чуткостью, которая приходит к мужчине только в моменты предельной близости. Чувствовал по тому, как сжимались её внутренние мышцы вокруг его члена — уже не ритмично, а хаотично, судорожно, словно тело потеряло управление и теперь действовало на одних инстинктах. Чувствовал по тому, как она стонала — не громко, а сдавленно, сквозь стиснутые зубы, — и как её спина выгибалась всё сильнее, вжимаясь ягодицами в его пах, будто она пыталась вобрать его ещё глубже, хотя глубже было уже некуда.       — Ты близко, — сказал он ей в ухо, и это был не вопрос. — Я чувствую, как ты сжимаешься. Сильнее, чем раньше. Твоё тело уже всё решило за тебя, осталось только отпустить.       — Да... — выдохнула она, и в этом коротком слове было столько голода, что он почти физически ощутил его. — Но... не получается... я не могу... я почти, но...       Он понял. Иногда телу нужно чуть больше, чем просто ритмичные толчки, — нужна искра, триггер, то самое дополнительное ощущение, которое переключит её через край. Его правая рука всё ещё лежала на её шее, фиксируя, удерживая, чувствуя, как бьётся пульс под большим пальцем; левая всё ещё сжимала грудь под свитшотом, перекатывая твёрдый сосок между пальцами. Он освободил левую — медленно, нехотя, потому что ему нравилось чувствовать её грудь в ладони, — и провёл ладонью вниз по животу, туда, где под тканью форменной одежды и влажными складками плоти прятался клитор.       Нашёл его сразу — набухший, твёрдый, выглядывающий из-под капюшона, как маленькая упругая горошина. Прижал подушечку большого пальца и начал массировать — круговыми движениями, медленными, с одинаковым, гипнотическим ритмом, который шёл вразрез с его быстрыми, глубокими толчками. Контраст был ошеломляющим: внутри — жёстко, быстро, глубоко, до самого предела; снаружи — нежно, дразняще, почти невесомо, как крыло бабочки.       Настя рухнула. Не физически — физически она всё ещё стояла, опираясь на кассу, удерживаемая его руками. Но внутри что-то обвалилось, прорвалось, разжалось с тихим, почти слышимым щелчком, и оргазм накрыл её с головой. Она вскрикнула — громко, не сдерживаясь, совершенно забыв, где находится, — и её тело выгнулось дугой от копчика до затылка. Влагалище сжалось вокруг его члена с такой силой, что Борис на секунду замер, пережидая спазм: стенки пульсировали, сокращались волнами — одна, вторая, третья, — и каждая волна была сильнее предыдущей, каждая прокатывалась от низа живота до горла и обратно. Её ноги задрожали, колени подогнулись, и если бы не его руки — одна на шее, вторая на клиторе, — она бы рухнула на пол рядом с той самой лужицей, которая теперь растеклась уже на добрых полметра. Смазка хлынула обильнее, стекая по его члену, по яичкам, по её собственным бёдрам.       Она кончала долго — может, секунд пятнадцать, может, полминуты, — а потом обмякла. Повисла в его руках, как тряпичная кукла, тяжело дыша, с закрытыми глазами, с мокрыми дорожками на щеках, которых сама не заметила. Её медно-рыжие волосы прилипли к вискам и лбу, грудь под свитшотом вздымалась и опускалась часто-часто, и она не могла произнести ни слова.       — Вот так, — прошептал он, и в его голосе не было ни самодовольства, ни похвальбы — только тихое, взрослое удовлетворение человека, который сделал свою работу хорошо. — Вот теперь ты кончила.       Он вышел из неё — медленно, аккуратно, давая ей привыкнуть к пустоте, — и помог развернуться. Она двигалась как в тумане: ноги ватные, голова лёгкая, пустая, тело всё ещё вибрировало эхом оргазма, который прокатывался по нервам затухающими волнами. Он усадил её на вращающийся стул — тот самый, на котором она просидела всю смену до его прихода, — и она откинулась на спинку, прикрыв глаза. Её форменный жилет сбился набок, красный свитшот задрался, грудь всё ещё была обнажена после того, как он ласкал её под одеждой, но она не поправляла ничего. Не было сил. Да и не хотелось — впервые за долгое время ей было настолько всё равно, как она выглядит.       Борис стоял над ней — всё ещё одетый, если не считать расстёгнутой ширинки и члена, который возвышался перед её лицом. Влажный от её смазки, длинный, с пульсирующей голубой веной по всей длине, всё ещё твёрдый как камень — он не разрядился. Он держал себя всё это время, с того самого момента, как вошёл в неё без презерватива, и до сих пор. Его выдержка поражала и немного пугала.       — Ты не кончил, — прошептала она, поднимая на него глаза. Веки были тяжёлыми, но она заставила себя смотреть.       — Я ждал тебя, — ответил он. — Хотел, чтобы ты была первой. Это важно.       Она смотрела на него снизу вверх — лысого, широкоплечего, в дорогом сером костюме, с расстёгнутой ширинкой и членом, который сейчас находился в каких-то десяти сантиметрах от её губ, — и вдруг осознала, что до сих пор не знает его имени. Мужчина, который только что трахал её на кассе, который заставил её кончать так, как она не кончала никогда в жизни, который смотрел на неё с этой спокойной, взрослой уверенностью, — и она понятия не имела, как его зовут.       — Как тебя зовут? — спросила она.       — Борис.       — Борис, — повторила она, пробуя имя на вкус, и оно легло на язык так же естественно, как его сперма несколькими минутами позже. — А мне восемнадцать. Только исполнилось два месяца назад.       Он посмотрел на неё внимательнее. Не так, как смотрел до этого — с желанием, с голодом, с собственническим интересом. Теперь в его взгляде появилось что-то ещё — осознание. Она была юной. Не просто «моложе его» — а по-настоящему юной, только-только перешагнувшей порог взрослости, и то, что она только что делала с ним на этой кассе, было для неё не рутиной, а событием. Возможно, одним из первых таких событий.       — Восемнадцать, — повторил он задумчиво. — Я старше тебя больше чем вдвое. Тебя это не смущает?       — А тебя?       Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ.       — Меня смущает только то, что я не встретил тебя раньше.       Она улыбнулась — впервые за всё время по-настоящему, — и эта улыбка, слабая, уставшая, но искренняя, изменила её лицо. Сделала его совсем юным, почти детским, несмотря на всё, что между ними только что произошло.       — Мне сорок три, — добавил он. — И я очень рад, что сегодня оказался десятым покупателем.       Он обхватил свой член ладонью. Длинный, тонкий, всё ещё блестящий от её смазки, с натянутой до предела кожицей и головкой, которая стала почти вишнёвой от возбуждения. Настя смотрела, как его пальцы смыкаются вокруг ствола, — те самые пальцы, которые только что были на её клиторе, на её соске, на её шее, — и чувствовала, как между ног снова теплеет, несмотря на только что пережитый оргазм.       — Открой рот, — сказал он. Мягче, чем в первый раз. Почти нежно.       Она открыла. Губы разомкнулись, язык лёг на нижнюю губу — влажный, розовый, готовый. Она подалась вперёд, насколько позволял стул, и оказалась лицом прямо напротив его члена. От него пахло ею — её смазкой, её телом, — и этот запах был интимным, пьянящим, их общим.       Он начал мастурбировать. Его кулак задвигался по стволу — быстро, резко, с влажным, сочным звуком, который разносился по тихой кассовой зоне. Головка то исчезала в его пальцах, то появлялась снова — багровая, блестящая, с капелькой смазки, которая скатывалась по уздечке и падала на пол. Он смотрел на неё сверху вниз — на её открытый рот, на высунутый язык, на припухшие от его поцелуев губы, — и его дыхание становилось всё тяжелее и чаще.       — Высунь язык, — попросил он хрипло. — Дальше. Ещё дальше.       Она высунула язык так далеко, как только могла, — плоский, влажный, дрожащий от напряжения. Он упёрся головкой в самый кончик — горячая, гладкая кожа коснулась её вкусовых сосочков, — и замер на секунду, глядя ей прямо в глаза.       — Настя, — выдохнул он.       — Борис, — ответила она, не убирая языка, и её голос прозвучал смазано, но он разобрал своё имя в этом тёплом, влажном шёпоте.       Первая струя ударила ей прямо на язык — горячая, густая, солёная, — заполнила рот мгновенно, растеклась по нёбу, по внутренней стороне щёк. Настя инстинктивно сглотнула, чувствуя, как тёплая, вязкая жидкость скользит по горлу и опускается в желудок. Вторая струя попала на губы и подбородок — он чуть сместил головку, и сперма легла белой полосой от уголка рта до подбородка. Третья и четвёртая — уже слабее, — скатились по стволу на его пальцы.       Он выдохнул — долгим, дрожащим выдохом, который шёл откуда-то из самой глубины груди, — и опустил руку. Член всё ещё пульсировал, опадал медленно, теряя свою каменную твёрдость, и последняя капля спермы скатилась с головки, повисла на уздечке, а потом сорвалась и упала ей на язык.       Настя закрыла рот. Сглотнула — медленно, полностью, чувствуя, как его семя проходит по пищеводу, как тепло разливается где-то в груди. Это был его вкус — солёный, терпкий, немного горьковатый, с каким-то неуловимым мускусным оттенком, — и он ей нравился. Она облизала губы, медленно, тщательно, собирая кончиком языка всё, что попало на подбородок и в уголки рта, и проглотила снова.       — Вкусно, — сказала она. Просто, без кокетства. Констатация факта.       Борис улыбнулся — устало, расслабленно, с той тёплой, сытой расслабленностью, которая бывает только после хорошего, правильного секса, — и заправил член в боксеры. Застегнул молнию, пуговицу, поправил ремень. Его пиджак даже не помялся, и это было почти обидно — как будто ничего не было. Но она знала, что было. Она всё ещё чувствовала его внутри.       — Акция закончена, — сказал он, и она рассмеялась — тихо, хрипло, всё ещё восстанавливая дыхание.       — Да. Десятый покупатель получил свой товар бесплатно.       — Лучшая акция в моей жизни.       Она поправила свитшот, одёрнула жилет, но даже не попыталась натянуть брюки — они всё ещё лежали у щиколоток вместе с белыми кружевными трусиками, которые он стянул одним движением и которые теперь выглядывали из-под смятой ткани форменных штанов, влажные, скомканные, безнадёжно испорченные. Вместо этого она потянулась к кассовой клавиатуре, нажала кнопку и оторвала чек.       — Дай руку, — сказала она.       Он протянул ладонь — ту самую, которой только что мастурбировал, — и Настя прижала чек к его коже. Достала из кармана жилета ручку — простую, шариковую, которой подписывала накладные и отмечала возвраты, — и написала на обороте чека десять цифр.       — Это мой номер. Акция закончилась, но скидки для постоянных покупателей у нас тоже бывают.       Он взял чек, сложил пополам и убрал во внутренний карман пиджака — туда, где носят бумажники и дорогие ручки.       — Я позвоню тебе. Сегодня вечером.       — Я заканчиваю в десять.       — Значит, в десять ноль одну.       Он наклонился и подобрал с транспортёра бутылку виски. Взял её в руку, приподнял.       — Бесплатный товар. Всё честно.       — Приятного вечера, Борис.       — Спасибо за покупку, Настя.       Стеклянные двери супермаркета разъехались перед ним с тихим механическим гулом и сомкнулись за его спиной. Настя проводила его взглядом — широкие плечи, серый пиджак, бутылка виски в руке, — а потом двери закрылись, и он исчез.