the plastics

иногда мне кажется, что мои соседки задумывают кого-то убить Точка. или уже Точка. иначе я не могу объяснить этот грёбанный шум. они что, чьё-то тело в комнату затягивают? Хештег соседки, хештег пластмассовые, хештег ihatemyneighbors. Я кликаю по кнопке ввода слишком громко, от чего звук отбивается волнами от неровно заштукатуренных стен. Экран ноутбука, что слепил глаза минуту назад, темнеет, когда захлопываю крышку и откидываю его на край кровати. Бесит. Спина ломано хрустит, пока тело растягивается на узкой общежитской кровати, устеленное уже смятым подо мной серым покрывалом с нелепыми пожелтевшими от многочисленных стирок звёздочками. Укладываю руки за голову, прикрываю опухшие глаза. Стук. И вот опять. Хихиканье трёх голосов, слишком разные по уровню децибел, которые я научилась распознавать за время жизни тут. Один — слишком низкий, с прокуренной хрипотцой, другой — высокий, китайская копия Бритни Спирс, третий — похожий на пение морских сирен, что завывают глубокими ночами на дне водоемов. Они создают звонкую какофонию — тем более, когда находишься от них через стенку. Ну, может две. Какая разница? Они смеются настолько громко, что кажется вот-вот пробьют пространство, соединят в неповторимое нечто, и… Звяк. Телефон на стуле вибрирует. Тяну руку, вижу уведомление о комментарии под постом. хпхаза, апдейт про соседей? я даже скучала по пластиковым. Улыбнувшись, быстро печатаю ответ имхо они тоже скучали по мне. Отправляю. Пластиковые. Странное название для группы взрослых девушек, придуманное конечно же (не) мной. Они словно вылезли из дрянных девчонок — такая же вычурность, что льётся через край: даже номер на двери в комнату поблёскивает при правильно падающем свете от выкрашенного на нём перламутрового лака. Звук каблуков рассекал пространство аудиторий, многочисленные брелоки на сумках бились друг о друга при ходьбе, пока их юбки задирлась от нескончаемого октябрьского ветра, будто в фильмах восьмидесятых. Они выглядят как груда зефира, наваленная в сахарницу на школьном чаепитии перед летними каникулами, куски которого слиплись между собой клешнями, не желая выпускать из своих объятий. В реальной жизни же они не обнимались, не трогали друг друга, даже не бились плечами, пока шли вдоль коридора, пробираясь сквозь толпу студентов. Я не видела, как они разговаривают между собой, не могла распознать чей голос кому принадлежит. Они просто… держались вместе. По какой-то причине. Иногда — в особенно хмурые дни, — переплетают предплечья в районе локтей, размахивая волосами, затянутыми в тугие конские хвосты. Не сказать, что я за ними слежу. Ни капли. Лишь иногда подглядываю, когда воздух меняется от их присутствия и снежные комочки пыли в воздухе замирают. Ладно, может, я слишком утрирую — но их молчаливое влияние оставляет ядовитое послевкусие недосказанного почему и откуда. Почему они выглядят как приспешницы Реджины Джордж, и откуда они в принципе вылезли? Кручусь в постели, ищу положение, в котором не будут болеть лёгкие при новых приступах кашля. Напряжение не спадает — оно как кот, что свернулся на животе и впивается в кожу когтями по случайности. От скуки — может от затянувшейся простуды, с которой я слегла пару дней назад, — перехожу по хештегу пластмассовых. 53 поста. Бровь скептически подскакивает, когда я пытаюсь вспомнить, по какой причине писала про них так много. Первый пост, вовсе недавний, опубликован примерно три дня назад. если пропаду — ищите в комнате напротив. Следующий — апрель этого года. подскажите, влияет ли весеннее обострение на людей? у пластиковых, кажется, начался сезон спаривания. Слышу свой смех позже, чем понимаю, что умею издавать звуки. Хриплю слишком сильно для здорового (коим я не являюсь на данный момент) человека, и хохот выходит надломленным, саркастичным. Ночь, когда писала этот пост, возникает перед глазами: всё как обычно — шипение двух из них, пьяная икота третьей, подозрительно тяжёлое дыхание четвёртого (откуда он там?), хлопанье дверей, и позже нехарактерные удары об неё и стоны. Протяжные, до боли наигранные — как в дешёвом домашнем порнофильме, за который не планируют платить ни зрители, ни сайт. Вот и правда, что это чёрт возьми было? Я лично отказываюсь верить в наличие гламурных убийц по соседству. Это даже звучит смешно и… крипово. Что меня всегда удивляло больше — это игра в молчанку со стороны других жильцов. Казалось, будто слышу это только я. Только я сошла с ума, а пластиковые настигли и в черепной коробке, разбивая острым каблуком только-только сформировавшуюся лобную долю. Только мне доводится слышать их, обращать внимание на их шум и замечать эти, сука, странности? Как коридор гудит и трясётся под их телами, пока они опять кого-то через силу волочат? Тело несвойственно скукоживается от резко наступившей тишины. Я выглядываю из-за экрана разбитого телефона, смотрю на дверь. Тени в проёме не танцуют, шорохов больше не слышно, всё подозрительно спокойно. Отмахиваюсь от подкрадывающихся фантазий, что стали вырисовываться в голове, после недельного марафона фильмов ужасов, и утыкаюсь обратно в телефон. Внизу старое сообщение: наверное нужно начать больше спать: я слышу их, хотя там ТОЧНО никого нет. кажется, у них кто-то скулит. завели собачонку? Прикусываю сухую губу, захватывая тонкую кожицу на ней зубами. Сдираю. Буквы прыгают перед глазами, и я не успеваю хватать их за хвост. Шарик пирсинга во рту приятно холодит нёбо, когда вожу им туда-сюда. Мышцы спины гудят от невольного напряжения, и читать дальше не выходит. как начать меньше думать о жизнях других людей? или это закончится, когда они наконец угомонятся? сообщаю: соседки живы. к сожалению. Тук-тук. Ай! Кровь из раны на губе начинает наполнять ротовую полость мелкими каплями, вкус железа остаётся на кончике языка, которым я провожу по зубам. Приподнимаюсь на локтях. Силуэт. За дверью. И кажется их два. Стягиваю брови к переносице, неглубокие морщины появляются на коже. Кого принесло в час ночи? Может, всё-таки, фантазия разыгралась? Тру веки. Тру, тру, тру… Они всё ещё там. Сглатываю накопившуюся слюну слишком громко и, кажется, звук был слышен даже в коридоре, ведь тут же следует новая партия стуков. Среагировать первой кажется глупым. Дыхание не выходит затаить: оно в миг становится громким и неглубоким, как у пролежавший целый день на жаре собаки. — Эй? — голос сирены. Хмурюсь ещё сильнее, сердце отстреливает кульбиты внутри, словно пытаясь пробить рёбра. — Минджон? Откуда она, блять, знает моё имя? Не успеваю подумать, как чувствую холод полов голыми ступнями, пока ступаю к двери. Почему я должна бояться каких-то соседок? Прикрываю глаза на пару секунд и втягиваю воздух через нос, задерживая его внутри лёгких. Он циркулирует, разгоняет кровь, что снова подступает к щекам, окрашивая бледную кожу ярким пунцовым румянцем — краснеют даже уши. Ещё чуть-чуть и тугой узел внизу живота развяжется… — Мы слышали, как ты кашляешь, — Бритни Спирс. Да к чёрту вас. Хватаюсь за ручку, что сильно контрастирует с моей разгорячённой кожей, толкаю дверь. Их и вправду двое. Та, что повыше — розоволосая Эри, уложив руки на груди, стоит чуть дальше от входа. Наверное, не её идея была стучаться ко мне посреди ночи. Прислонилась к дверному косяку Нин — под её глазами залегли глубокие тёмные мешки, из-под футболки выглядывала худая ключица. Она… устала. — Что? — чувствую себя в идиотском ситкоме, где вот-вот должен раздаться закадровый смех. — Ты сильно кашляешь, — тихо повторяет Эри, словно боясь разбудить других. — Тебе стоит спать в это время, — кивает Нин, утыкаясь взглядом мне куда-то в переносицу. Я, противясь желанию сжаться, расправляю плечи: — Вы шумели, — ответ вылетает изо рта моментально, словно эти слова так долго ждали быть сказанными. Ну, на самом деле так и было. — Разве? — улыбается сирена, а над зубами выглядывает колечко — визитная карточка: пытается быть милой, от чего у меня появляется желание скривиться от такой приторности. — Тебе кажется, Минджон, — моё имя от неё оно звучит шероховато, будто она боится произнести его неправильно, от того и смакует по слогам: Мин-джон. — Ты ведь болеешь. У тебя, кажется, горячка, — Эри широко ступает вперёд, прикладывая тыльную сторону ладони к моему лбу, проверяя температуру. Моргаю, как идиотка, и стою, задержав дыхание. Грудь остановилась в неестественно надутом положении, постепенно сдуваясь как гелеевый шарик. Почему я не отпрянула? Почему застыла? Её рука холодная, на запястье висит узкий браслет на звеньях, с которых свисают разные фигурки. Я смотрю слишком долго: монотонно веду их взглядом из стороны в сторону. Она нежно проводит по моей разгорячённой коже, по виску стекали солёные потёки, что собирались в одну струйку и щекотали шею, скрываясь под футболкой, оставляя на ней незаметный мокрый след. — У тебя правда жар, — кивает Эри и опускает взгляд себе под ноги. Она похожа на доктора, что сообщает тяжелый диагноз. — Тебе дать жаропонижающее? — вступает Нин, так и не сдвинувшись с места. Но у меня нет жара — хочу сказать им, убедить в том, что со мной всё в порядке. Открываю рот, но язык прилип в нёбу. Одежда в миг тяжелеет, как после душа. Может, у меня правда лихорадка? Тело начинает бить мелкой дрожью, убеждаясь в правдивости их слов. Только сейчас Эри отходит, и лоб покалывает от её прикосновения. Смотрю на девушек по очереди: их выражение лица не меняется — такая же отстранённая, в своём мире, Нин, такая же сладко-заботливая ненастоящая Эри. — Нет, — качаю головой, будто только сейчас вынырнула из-под толщи воды. — Не стоит. Нин пожимает плечами, отталкиваясь и разворачиваясь к соседней двери, ступая к ней мелкими шагами. Эри ещё пару раз моргает, и, улыбнувшись одними губами, хоть лицо остаётся каменным, идёт следом. И что это было? Может, мне это всё мерещится? Вот-вот проснусь и пойму, что это всё — лишь глупая фантазия мозга. Сжимаю дверной косяк слишком сильно, удерживаю всё тело одной лишь рукой — колени подгибаются, пока крупные мурашки бегут по спине, щекоча её, и я хочу словить их пальцами, убрать. Тревога встала плотным комом в горле, сжав трахею. — Кто это? — доносится голос из темноты, и к конечностям приливает тепло. Хрип. Джимин.? Я щурюсь на силуэт из комнаты напротив. Ни черта не видно — стерильный белый свет коридора бликами отсвечивает в зрачках, пресекая возможность рассмотреть хоть что-то. Мелкие шаркающие шаги по старому паркету отскакивают эхом, и я хочу ступить ближе, понять больше, но держаться дальше. — Рина, почему ты встала? — суетится Эри, ныряя в глубокую ночь, вероятно, подхватывая девушку под руку, мазнув ладонями по рёбрам. Нин тяжело выпускает воздух через рот, последний раз оборачиваясь на меня. Её взгляд нечитаем, и я не понимаю, что она хочет донести. Чтобы я забыла эту ночь? Прости, Нин, но это будет слишком сложно, думается мне, когда её костлявая фигура скрывается за дверью. Пялюсь на блестящий номер комнаты ещё пару секунд, прежде чем закрыться на двойной замок.

***

Будильник звенит слишком рано. Может, я и вовсе не спала? Нет особой разницы — ресницы склеены, а губы пересохли как после ночи в пустыне. Протяжно зеваю, и стоит мне лишь потянуться к телефону, дабы выключить противно-знакомую мелодию, как штанга во рту невольно бьётся о зубы с характерным скрежетом эмали. Одеяло соскальзывает с плеча, обдавая кожу холодным покалыванием: кажется, я не закрыла окно. Шмыгаю носом, тянусь к сухим салфеткам рядом с телефоном, пока взгляд падает на глупые магниты на холодильнике, доставшиеся от прошлых жильцов. Комната выглядит как обычно — сваленные вещи на стуле, которые пора бы отправить в стирку, плакаты, наклеенные мной ещё на первом курсе, постепенно отваливаются со стены, падая мне на лицо глубоко ночью, покрылись заметными пузырями. И кружки. Они повсюду — даже на полках с личными вещами. Никогда не думала, что у меня их так много — похоже, плодятся методом пучкования. Наверное, в моей голове такой же бардак — только мыслей куда больше. Ощущаются они как насекомых под кожей, что щекочут внутри настолько сильно, и хочется содрать их вместе с эпидермисом. Инстинктивно чешу предплечье короткими ногтями, оставляя там пару белых полос, которые со временем нальются, превратятся в розовые царапины. Краснота расползается на руках, я останавливаюсь лишь когда начинает неприятно щипать. Прижимаю целую ладонь к месту жжения, массируя его подушечками пальцев. Перед закрытыми веками вновь появляются ночные образы и меня начинает мутить. Какого хера опять? Натягиваю широкое синее худи, пока уговариваю себя не рассматривать дверь напротив, когда выйду. План прост: выйти, закрыть замок, развернуться к выходу и идти строго по прямой. Нет никаких странных соседок, ночной инцидент лишь… ночной. Непримечательный. Встряхиваю головой, и короткие темные волосы кончиками бьют по лицу, приводя меня в чувство. Господи, они лишь предложили мне жаропонижающее, ведь услышали мой кашель — и это всё. Никаких сект и убийств, простая забота. Последнее слово играет на языке острым лезвием, проводя остриём вдоль его спинки, остаётся на кончике так и, не слетевшим с губ, звуком. Я прикусываю штангу, растягивая канал прокола. Ещё чуть-чуть и выдерну к чертям. Убеждать кого-то, а тем более себя, у меня всегда получалось плохо. В риторике я явная бездарность. Молния на рюкзаке застёгивается лишь с третьего раза, цепляясь за тканевую подкладку. По привычке проверяю наличие ключей и студенческого, проводя по карманам джинс и накинутой сверху ветровки. Она неприятно шуршит под ладонями, оставаясь на кончиках пальцев пыльными следами, и я тщательно вытираю кожу о штаны. Провод от наушников скрутился в отсеке сумки, но я не особо парюсь — главное, что работают. Вкладыши плотно оседают в ухе, изолируя от внешних шумов - ну, грохота холодильника. Выскальзываю из команты быстро, утыкаюсь в пол коридора, устеленный жёстким ковролином. Вставляю ключи в дверной замок, прокручиваю два раза, дёргаю за ручку пару раз дабы убедиться что точно закрыла. Теперь не смотри налево. Просто… не смотри. Прикусываю внутреннюю сторону щеки, втягивая нежную кожу, кусаю. И снова. И снова. И… Ёбанный розовый брелок с кроликом на ручке. Сжимаю ладони в кулак, впиваясь ногтями до кровоподтёков. Чувствую себя полной дурой — это просто брелок. Глупый свисающий с дверной ручки кролик. It's not that deep, бегают в голове слова преподователя английского языка кроваво-красной строкой. Спускаюсь, буквально сбегаю с лестницы, подтягивая себя рукой на пролётах. Только на первом этаже понимаю, что ползунок звука всё это время был на нуле. Тошнота в брюшной полости растворяется с каждым увесистым шагом, когда влетаю ногами в лужи, от чего те подлетают и громко хлюпают. Жить в студенческом кампусе удобно — иногда даже слишком. Он напоминает забытый богом город, где слухи распростроняются по щелчку пальца: хочешь узнать что-то и про кого-то? Спроси у любого мимо проходящего студента — вся жизнь человека в двух словах: в каком общежитии живёт, что за кофе пьёт и почему не даёт соседям спать по ночам. Иногда я думаю об этом, как о временной петле. Может, все мы застряли в ней, и не можем выбраться от недостатка уверенности, что такое может гипотетически произойти? Будто поверить в мистику и вампиров с оборотнями легче, чем в такое. Мозг съедает любую информацию, что кажется чуть более удивительнее правды — она больше никому не бывает интересна. Она… забыта. Все настолько увязли во лжи, что рассмотреть кусок настоящего выглядит как неудачный фикшн. Наверное, я тоже этим грешу. Ловлю себя на мысли, что слежу за пластиковыми слишком много. Долго. Трепетно. Посты о них в блоге, мысли о том, чем же они заняты в комнате напротив глубоко ночью. Знаю расписание предметов (чтобы специально их избегать, конечно же), любимый столик в столовой, за который никто кроме них не садится, что Джимин всегда ходит между Эри и Нин, которые оказываются ниже её не меньше, чем на пол головы. Нин закатывает глаза каждый раз, когда Эри улыбается одногруппникам, тыкая Джимин локтем в бок, чтобы та тоже поздоровалась. И она смотрит на них, правда, пустым взглядом, ломает губы в безразличной ухмылке, иногда даже машет. Но это лишь иногда. Потом отворачивается, словно забывая об их существовании в тот же миг. Такие вещи замечают или влюблённые, или сталкеры. Только вот я не отношу себя ни к одной из категорий. Надеюсь. Пока дохожу до корпуса, успеваю проигнорировать трёх волонтёров с идиотскими листовками, где предлагают вступить в их большую и праведную семью. Я вздрагиваю, когда думаю о таком себе клубе по интересам за большим столом, будто референс с картины да Винчи. Встречаю пару студентов, с которым имею общие лекции. Мы не киваем друг другу, вспоминая молчаливый договор, что вне стен университета мы — незнакомцы. Меня это более чем устраивает. Двери в здание протяжно скрипят, когда я наваливаюсь на них боком, ведь по другому они открываться не планируют. Холл встречает привычным сквозняком, ползающим вдоль помещений, и запахом мокрых ковров, что не успели высохнуть после вечерней уборки. Мимо проходящие студенты сжимают в ладонях одноразовые стаканчики с кофе, аромат которого уже стал поперёк горла. Толпа у входа всё никак не рассасывается, и мне приходится протиснуться сквозь, слыша, как моя ветровка скрипит о чужие куртки. Я стараюсь не приходить заранее. Лишнее время в этом месте как-то… нагнетает. Только сегодня я не смотрела на часы и до начала пары целых двадцать минут. Поспешным шагом заворачиваю в левое крыло, иду к самому концу коридора. Небольшие группы прижались к бетонным стенам и вяло плетут языком, рассказывая что-то про подготовку к семинарам, и каждый из них сонно прикрывает глаза. На ходу стягиваю лямку рюкзака с плеча, закидывая его на невысокий подоконник, пока сама подтягиваюсь на руках, чтобы плюхнуться рядом. Окно выходит на задний двор, где ещё в сентябре стоял гул глупых разговоров от курящих первокурсников — сейчас же он пуст. По стеклу стекают редкие капли, сползая к низу и разбиваясь. — Опять зависла? — звучит слишком близко, проникая сквозь мягкие биты мелодии. Я вздрагиваю, дёргаю провод наушников, оставляя его свисать с горловины. Рюджин. — Я шла за сзади, но ты была слишком в своих мыслях. — Прости, — быстро выдыхаю, прижимая рюкзак к себе, дабы дать ей больше места. Она залезает рядом, подтягивая колено к туловищу. От кроссовок останутся тёмные разводы. — Видела, что ты писала, — продолжает Шин, игнорируя мою реплику, — соседки снова активизировались? — Ага. Даже слишком. — Что на этот раз? Расчленяли кого-то? — она улыбается, потягивая что-то горячее через трубочку. Протягивает мне, но я лишь махаю головой, слегка хмурясь. — Так и останешься сонной мухой. — Очень смешно. — Ну, — вновь сёрбает, — ты сама начала этот сериал. — Они заходили ко мне, — отворачиваюсь от неё, разглядываю неоново-оранжевую куртку какого-то парня, — в час ночи. Рюджин поднимает бровь и на лбу вырисовываются лёгкие морщины. Она — великий скептик, что давно не верит моим подозрениям. — И что хотели? — Ну, — знаю, насколько глупо это прозвучит. Знаю, что она фыркнет, скажет, что я придумываю и они просто хотели узнать как мои дела, — спросили почему я кашляю. Типа… делаю это слишком громко. — Минджон, — пустой стаканчик шатается в стороны, пока Рюджин смотрит на мой профиль, чертит кривую линию вдоль горбинки носа и выпуклых губ, — это всё? Господи, как же тупо. — Они ещё предложили жаропонижающее, — такое дополнение никак не улучшает ситуацию. — Это не выглядит странным, — она останавливается на пару секунд, очерчивая пучками пальцев края картона, но тут же продолжает: — Думаю, они нормальные. — Почему тогда они знают моё имя? — вырывается из меня слишком громко, что пара незнакомцев оборачивается на нас. Плотно сжимаю губы, от чего те превращаются в тонкую вытянутую полосу. — Точнее нет, я понимаю почему, мы ведь учимся вместе четвёртый год, просто… Я тараторю. Рюджин это ненавидит и каждый раз смыкает бровью, ожидая, что я соберусь с мыслями. — Просто ты слишком зациклена на них? — Нет! — шиплю, словно она сказала какое-то оскорбление. — Просто они ведут себя так, будто мы, не знаю, дружим. — А вы не можете дружить? — Рюджин, кажется, искренне не понимала причины почему. — Ты буквально пишешь о них в публичном блоге. Они ведь тоже пользуются интернетом, Ким. — Забей, — выдыхаю я, теребя железный замок на куртке. Смотрю на экран телефона — через пару минут начнётся занятие. — Мне пора. Рюджин пожимает плечами, даже не пытаясь меня остановить. Мне это, собственно, и не нужно. Я легко соскальзываю с подоконника, утягивая рюкзак за собой. Копошусь в нём ещё немного, пока ищу записную книжку, и Шин продолжает наблюдать за моими слегка дёрганными движениями, подозрительно молча. Уже когда натягивала лямку обратно на плечо, она говорит: — Ты никогда не рассказывала, почему называешь их пластиковыми. Я замираю. И правда. Почему? Потому что они отстранённые? Я такая же. Надменные? Все в своём роде надменные. Оборачиваюсь на неё, жую губы, ища правильный ответ, который никак не складывается в голове. — Они словно куклы, — выходит из меня тихо, почти как бурчание под нос, — знаешь, надувные? Проткнёшь иглой и они сдуются. Все трое. Одна половина губ Рюджин поднимается, свободная нога болтается в воздухе. — Говоришь как писатель. — Мне пора, — повторяю более протяжно, закатываю глаза и хочу в добавок тыкнуть средним пальцем, но сдерживаюсь, быстрым шагом направляясь к аудитории. Воздух в кабинете спёртый и тяжёлый, что грузно оседает на лёгких. Ряды меняются друг за другом, и занимаю заднюю парту возле окна, надеясь затеряться среди остальных. Голова после бессонной ночи кажется наваленной мокрой ваты на плечи. Рюкзак с глухим стуком опускается на пол, и я позволяю себе откинуться на спинку стула, лениво перекатывая ручку между пальцами. — Это тебе. Я вздрагиваю от незнакомого голоса, что нависает надо мной. Почему все сегодня так близко? Парень с потока перекрывает головой рассыпающийся свет лампы. Мы с ним виделись на паре современной литературы, кажется. Он протягивает сложенный вчетверо небольшой листок бумаги на стол. — Мне? Парень буднично кивает. — Просили передать. Хмурюсь сильнее, машинально обвожу всех в аудитории. Никто не смотрит на меня, как обычно бывает, когда передают записки. Да и кто вообще сейчас это делает? Существуют мессенджеры. — Не знаешь, кто? — мои попытки узнать это выглядят жалкими. Он пожимает плечами и через секунду растворяется в потоке заходящих студентов. Ресницы глупо хлопают друг о друга, пока я смотрю на аккуратно сложенную бумагу. В груди всё неприятно сжимается, когда тянусь, чтобы взглянуть на текст.

Надеюсь тебе уже лучше.