the plastics

Бумажка в моих руках подрагивает: то ли от порывов ветра из приоткрытого окна рядом, то ли от моих дрожащих рук. Надеюсь тебе уже лучше. Пробегаюсь взглядом по строчке, написанной размашистым витиеватым почерком, а в конце красуется нелепая клякса. Хочу порвать записку к чертям собачьим и кинуть в лицо тому, кто её оставил. Кого я обманываю, конечно я знаю, кто это был. Ну а кто ещё мог это сделать? Явно не мирно сидящая на том подоконнике Рюджин, пока прогуливает пару. Не сильно сжимаю бумагу в кулаке, дабы была возможность её разгладить вновь. Читаю ещё раз. И ещё. Какое идиотское предложение. Оно не несёт никакой смысловой нагрузки: ни вопроса, ни пожелания, да это даже не комплимент. Такой вежливостью раскидываются нормальные люди направо и налево, перед тем, как что-то попросить. Но нормальные люди — не пластиковые. И что им от меня нужно? У меня даже потребовать нечего. Такое неожиданное внимание откровенно раздражает. А ещё бесит то, что я думаю об этом, прокручиваю надпись в голове по часовой стрелке, которая вот-вот пробьёт полночь, и птичка вылетит из деревянных ставней, мерзко зазвенев. Провожу ладонями по лбу, зарываясь пальцами в волосы, оттягивая при этом корни. Злюсь на саму себя. Рюджин права — я первая начала. Меня ведь никто не просил следить за их расписанием и поведением. Месяцами смотрела на них сквозь лупу, разгадывая несуществующие теории заговора, и теперь жалуюсь, что внимание оказывается взаимным. Раскрываю блокнот, проталкивая помятый огрызок в бумажный конверт на внутренней стороне обложки. Разберусь потом. В аудиторию скромными шагами входит преподаватель: низкий мужчина в потёртом свитере до тридцати с поблескивающей лысиной на самом затылке, как островок среди волос. Он пару раз кашляет, привлекая внимание студентов: — Коллеги, — он понимающе кивает на наши заспанные лица. На этом курсе людей от силы пятнадцать — мастерская поэзии является выборочной дисциплиной, и выбрали её далеко не многие. — Работаем как обычно: читаем новые работы, если таких нет — добиваем старые. Только прошу, не приносите одно и то же три недели подряд. Кто начнёт? Ощутимо закатываю глаза, что аж вижу пролетающие мимо искры от фейерверка, растекаясь на парте. Терпеть не могу этот курс: кто-то обязательно продекламирует своё творение про бросившую их бывшую или же детский незакрытый гештальт. А ну и конечно, вишенка на торте — абсолютное молчание. Вечное. Будто им всем отняло языки, и промямлить даже малейшую реакцию доставляет неподъёмных усилий. Сейчас он как обычно пойдёт по списку… — Я могу, — снова этот хрип. Я соврала. Вот она — худшая часть. Джимин читает стих, если это можно таковым назвать. Текст, что лишён ритма и рифмы ещё считается стихотворением? Точно, это ведь верлибр, излюбленная форма написания Ю Джимин. И каждый в этой аудитории обязан поднять свои головы на неё, когда она наконец заканчивает, словно услышав новое Евангелие, пока я в четвёртый раз перечитываю данное нечто, в попытке найти заверенную гениальность, о которой они щебечут с открытыми ртами. Лицо Ю оставалось каменным: она монотонно теребила выбившуюся из шва нитку на рубашке, взглядом рисуя узоры у себя под ногами. Так и не поймёшь, какую мысль она вносила в этот бред. Вглядываюсь в передние парты, где сидят пластиковые. Они отчаянно стараются не прижиматься друг к другу плечами, будто находиться рядом им мерзко. Сейчас между ними застыла Джимин с ровно вытянутой к потолку рукой, словно профессор и так её не заметил. Оставшиеся две развалились кто-куда: Нин уложила руки на груди и, с прикрытыми глазами как от бессонной ночи, покачивала свободной ногой под столом; Эри же обычно оставалась лишней, от чего ей приходилось укладывать свои вполне длинные (несравнимо с Джимин, естественно) ноги в проходе, сидя в полуобороте и, до невозможного сильно, выгибая поясницу, что мне казалось она на грани треснуть. — Прошу, мисс Ю, — он вжимается бёдрами в угол лекторского стола, укладывая руки на груди. Джимин кивает, уходя далеко за кафедру, хотя подобного рода ответ такого не требует. Она громко цокает каблуками по лакированному паркету, разглаживая вырвиглазно-розового оттенка юбку. Волосы Эри волнами спадали на её спину, перекрывая обзор на одежду; Нин в целом скукожилась, но я уверена — они тоже в розовом. У них будто поставлена задача слиться в одно целое еженедельно. Не так, чтобы стало нелепо, хотя по моим наблюдениям так и есть, просто… взгляд цепляется сразу за троих. Это словно какая-то подозрительная закономерность. Джимин пару секунд листает страницы блокнота, видимо ища нужное произведение, перед тем как начать. Её глубокий низкий голос льётся по аудитории мягкими волнами, и, будучи честной, я бы позволила им унести себя далеко от этого места, если бы так отчаянно не хваталась за смысл написанного. Снова подношения, снова стены, которые почему-то умеют дышать у неё за спиной, и невесомые воспоминания о матери, которые не были сказаны прямым текстом, но в аудитории многие понимающе кивают. Когда заканчивает, мы хлопаем, ведь так заведено. Я вяло, не оторвав рук от стола, шлёпаю ладонями друг о друга, в принципе сомневаясь, что меня слышно. — Очень хорошо, — сообщает преподаватель, и, вместо его обычной критики, он оборачивается к аудитории, — прошу прокомментировать кого-то из вас работу Джимин. Я скептично поднимаю бровь. Пластиковые тут же вызвались, но их игнорируют. Это что-то новое. Он смотрит на каждого вдоль рядом, и лицо не выглядит достаточно удовлетворённым, перескакивая на мой ряд. Чувствую его взгляд на своей макушке и мечтаю зарыться лицом в ладони. — Минджон? Ну конечно. По-другому и быть не могло. — Скажешь своё мнение? — он ухмыляется одной половиной губ, словно зная, насколько сильно я не хочу здесь присутствовать. И вызывалась я читать свои работы лишь пару тройку раз, но услышав эту гробовую тишину, что, кажется, можно разобрать по частям шум из других аудиторий за закрытой дверью, я прекратила. — Не знаю, — я привстаю, и моя спина начинает напоминать натянутую струну. — Сформулируй свою мысль, — преподаватель неловко настаивает. — В плане, — хмурюсь, продолжая: — Я не понимаю, зачем читать это вслух. Стих не звучит законченным. Будто Джимин сама не знает, что именно хочет донести читателю. Замолкаю. В кабинете тихо, и это давит на ушные перепонки, словно меня окунули на самое дно бассейна, где подскочило давление. Пару голов обернулось с нечитаным выражением лица, и я не понимаю, согласны ли они, или же завидуют, что мне дали право выговориться. Ещё один человек медленно поворачивается в мою строну. Джимин. Упрямо разглядывает мои не причёсанные волосы, что похожи на плазменную лампу, которая пускает молнии в руку, если их пригладить. У неё же они спадали по спине, словно тёмная жгучая смола, идеально ровными прядями. Она не смотрит ни осуждающе, ни с интересом, а так, словно услышала мой голос впервые. — Это любопытно, — перебивает она мужчину, который только-только открыл рот, дабы отреагировать. — Прочтёшь своё? Чего? — У меня нет… — Это хорошая идея, — преподаватель кивает, переключаясь с Джимин на меня, — если у тебя нет нового, может, прочтёшь тот, что отправляла мне на прошлой неделе? Ну нет. Я же просила его не говорить об этом при… всех. Я сжимаю челюсти, ладонями сжав края худи, теребя ткань между пальцами. У меня нет выбора. Отталкиваюсь от спинки стула, слегка покачиваясь в стороны из-за потерянного равновесия, открываю на телефоне приложение с почтой. Последнее сообщение от него — отзыв о работе. Мои шаги кажутся слишком громкими, от чего становится ещё больше не по себе, и даже улыбка профессора не помогает. Мне даже чуть-чуть хочется впиться ему в шею ногтями за такую подставу. Останавливаюсь прямо перед первой партой с которой на меня глазеет три пары глаз. Господи, да за какие такие грехи? Незаметными движениями отодвигаюсь вправо, ближе к окну — подальше от них. Туплю в экран, слабо сглатываю накопившуюся слюну, начиная читать. Я стараюсь делать это достаточно громко, дабы не просили перечитать, ведь такое случалось с некоторыми из одногруппников. Слова растекаются невесомым водопадом, слетая с губ настолько просто, что я и сама оказываюсь в том моменте, который описываю. Все вокруг перестают существовать: я больше не вижу, как преподаватель чёркает пометки на бумаге, не слышу противно гудящей вентиляции под потолком и пластиковые тоже исчезают. Я замолкаю, и в сердце крупно щемит. Мой текст больше не только мой: стоит произнести первые строчки, как они становятся достоянием общественности. Теперь их могут раскритиковать, их могут разрушить чужим мнением, и я, вне логического порыва сдержаться, хочу их защищать, словно собственное детище. Отрываю взгляд от носков кроссовок, которые пора бы вымыть с мылом, смотрю на аудиторию. Ну, что ж, никто не кривится. Первая победа. Правда, никто не хлопает. Второй победы, видимо, и ждать не стоит. — Что ж, — подаёт голос мужчина, спустя секунды молчания. — Ты уже знаешь моё мнение. Коллеги? — Это было… — мнётся парень, что передал записку, — кинематографично. — Мне понравилась финал, — пожимает плечами девушка рядом. Вот и они — пустые замечания. Говорят так, словно ждут когда же от них отцепятся. Кто-то здесь может сказать что-то нормальное? — Это не звучит по-живому, — раздаётся спокойный голос Джимин. — Тут ты не честна и упрямо пытаешься не показать то, что чувствуешь. Провожу штангой по зубам, сжимая её. — Ты меня вообще не знаешь, — огрызаюсь. Почему она продолжает делать это? — Я говорю не о тебе, — она хмыкает. Ни один мускул на её лице не дрогнул, — а о тексте. Просто прекрасно. Чудесно. Великолепно и неверо… — Минджон, — он выдёргивает меня из мыслей, как нашкодившего котёнка за шкирку, — это критика. Джимин, где ты заметила то, о чём сказала ранее? — Во втором катрене, — она опускает взгляд к телефону, продолжая: — В начале ты правдивее. Потом — придумываешь образы. Сглаживаешь углы. В груди разливается обжигающее чувство раздражения. Поглядываю на мужчину рядом, в тайне надеясь, что он хоть капельку меня защитит. Скажет, что работа звучит достойно. Но он молчит. Кивает на замечания Джимин, будто теперь она здесь руководит: — Ты согласна? — задаёт вопрос профессор, и я уже на тонком лезвии срыва. — Нет. — Почему? — включается Джимин, а внутри разгорается синее пламя. Ты, блять, из себя дуру строишь? — Если писать настолько честно, — я понижаю голос, стараясь не закашляться, — получится уже дневник — точно не стих. Джимин дёргает кончиками губ, едва заметно кивает. Её участие в этом окончено. Не дожидаясь разрешения сесть, я дёргаюсь с места. Усаживаюсь на свой стул и ощущаю, как колено начинает существенно дрожать. Остаток пары проходит для меня как видео с удвоенной скоростью. В голове пульсирует одно лишь: во втором катрене. Честно говоря, хочется взять ручку и запустить в кого-то, кого не жалко. Например каждого присутствующего, кто продолжает читать свои неумелые стихи, о которых мисс Ю больше не отзывается. Она опять замолчала. Мысленно спорить с ней не остаётся времени, ведь преподаватель оглашает конец занятия. Наконец-то. Пулей вылетаю, пробиваясь сквозь толпы выходящих из соседний кабинетов. Иду так, словно за мной кто-то гонится. Оборачиваюсь. Сзади никого нет. И я иду дальше вдоль коридора.