Шапито «Veritas»

Блэквуд-Лоу умирал долго, шумно и грязно, как старый сифилитик в сточной канаве. В этом городишке круглый год пахло сырой сажей, дешёвым элем и тухлой рыбой из местной речушки, которая давно превратилась в маслянистую жижу. Здесь не было праведников — только те, у кого не хватило денег на билет до столицы, и те, кому закон запрещал туда соваться. Дождь лил третьи сутки, превращая разбитые дороги в месиво из глины и конского навоза. Единственным светлым — если можно так назвать грязно-жёлтый неон — пятном на окраине города высился огромный, заплатанный брезентовый шатёр. Над входом, поскрипывая на ржавых петлях, висела вывеска: «Шапито "Veritas"». — Да живее ты, Поттер! Все лучшие места разберут! — Рон Уизли, тяжело отдуваясь, тащил Гарри за рукав поношенной куртки прямо в лужу. Рон ухмылялся, его глаза блестели тем самым тупым, плотоядным азартом, который Гарри ненавидел в местных обывателях больше всего. — Говорят, сегодня привезут парня с тремя руками, который жрёт живых крыс, и женщину-свинью! Невилл, шевелись! Невилл Лонгботтом семенил следом, кутаясь в промокший плащ. Он нервно оглядывался, его лицо выражало смесь ужаса и стыдного, липкого любопытства. — Рон, может, не надо? — процедил Гарри, резко выдергивая руку. Его трясло то ли от холода, то ли от бешеного отвращения. — Вам серьёзно весело смотреть на калек? В этом городе и так уродов полно, достаточно в зеркало глянуть или на площади у ратуши встать. — Ой, захлопнись, святоша, — хохотнул Рон, покупая три мятых билета у беззубого кассира, чьё лицо напоминало сушёную сливу. — Мы идём поржать. Жизнь — дерьмо, Поттер, надо же хоть над кем-то возвыситься. Пойдём, не ломай кайф! Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри него, как обычно, закипала та самая импульсивная, злая праведность, которая не раз обеспечивала ему сломанный нос в уличных драках. Ему было страшно — этот цирк ходил по округе дурной славой, поговаривали, что люди там исчезали — но уйти означало сдаться. И Гарри пошёл. Шагнул прямо под тяжёлый, пахнущий плесенью брезент. Внутри шатра стоял гул. Сотни горожан — грязные рабочие с фабрик, пьяные матросы, торговцы и их размалёванные девки — сидели на деревянных подмостках. В воздухе висела удушливая смесь из запаха пережаренного масла, пота и чего-то сладковато-мерзкого, напоминающего сырое мясо. На арене, освещённой тусклыми прожекторами, как раз шёл разогрев. На колени посреди грязи была поставлена женщина с жутким дефектом лица — её челюсть была искривлена так, что напоминала свиной пятачок. Она пыталась петь. Голос у неё был красивый, чистый, но толпа не слушала песню. Толпа улюлюкала. — Эй, хрюшка, хрюкни для мамочки! — крикнул какой-то жирный лавочник из первого ряда и бросил в женщину огрызок яблока. Огрызок попал ей прямо в лоб. Женщина сжалась, но продолжала петь, а по её уродливой щеке покатилась слеза. Зал вззорвался хохотом. Рон рядом с Гарри заливался так, что покраснел. Невилл неловко хихикал, пряча глаза. У Гарри в голове словно что-то лопнуло. Тормоза, которых у него и так никогда не было, отказали окончательно. — Ну и мрази же вы все, — негромко, но отчётливо произнёс он. — Чего ты там мычишь, Поттер? — сквозь смех обернулся Рон. Гарри не ответил. Он резко встал со своего места, перемахнул через деревянное ограждение и, проигнорировав испуганный крик Невилла, зашагал прямо на арену. Толпа на секунду затихла, не понимая, часть ли это шоу. Гарри подошёл к плачущей женщине, рывком поднял её на ноги и повернулся к залу. Его зелёные глаза горели такой бешеной, дерзкой яростью, что первые ряды невольно отшатнулись. — Свиньи здесь только вы! — заорал Гарри, его голос перекрыл гул шатра. Он ткнул пальцем в жирного лавочника. — Ты, жирный ублюдок, и все вы, кто платит деньги, чтобы потешить своё ничтожное эго! Вам весело? Да любой из тех, кого вы зовёте фриками, чище и лучше вашей сгнившей общины! А ваш директор — просто трусливый сутенёр, который зарабатывает на вашем дерьме! Зал ахнул. Рон вжался в скамейку, молясь, чтобы его не связали с этим сумасшедшим. Женщина-свинья с ужасом посмотрела на Гарри и прошептала: «Глупец, беги...» Но бежать было поздно. Из темноты за кулисами раздались медленные, чёткие аплодисменты. Хлёсткие, как удары бича. Толпа мгновенно замолчала, и этот страх, разлившийся по залу, можно было потрогать руками. Прожекторы плавно перевелись на дальний конец арены. Из тени вышел мужчина. Он выглядел так, словно сошёл с полотна дорогого художника, по ошибке зашедшего в этот вертеп. Идеально скроенный чёрный фрак, белоснежная рубашка, трость с серебряным набалдашником в виде змеи. Его тёмные волосы были безупречно уложены, а лицо отличалось мертвенной, аристократической красотой. Но когда он поднял глаза, Гарри почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. У этого человека были глаза палача. Абсолютно холодные, расчётливые и бездонные. — Какая... экспрессия, — тихо произнёс Том Реддл, и его низкий, бархатный голос разнёсся по залу без всяких рупоров. Он остановился в нескольких шагах от Гарри, опёршись на трость, и принялся разглядывать парня, как любопытное насекомое. — Какая редкая, глупая, первобытная смелость. Скажи мне, мальчик... ты действительно думаешь, что пришёл сюда спасать мир? Гарри, несмотря на дрожь в коленях и первобытный ужас, который внушал этот человек, не сделал ни шагу назад. Он выпятил подбородок, нагло и зло уставившись прямо в мёртвые глаза директора. — Я думаю, что ты — главный урод в этом цирке, — выплюнул Гарри. — И твоё место в клетке. Реддл не разозлился. Напротив, на его губах заиграла тонкая, едва заметная, но совершенно жуткая ухмылка. — Храбрец, — мягко протянул Том. — Охрана. Приведите этого джентльмена ко мне в кабинет. Нам нужно обсудить... правила хорошего тона.