Апостолы другой жизни

Howl to the moon, to the stars When the weight of the world Is just too much for you Now I wait As love and fate Echo from your lungs Do you want me babe? Here you state That a storm is waiting dear Turn the lights down low ‘Cause one of us is surely gone

Howl - The Family Crest

***

Ветер выл беспокойно, так, как мир кричит, предупреждая об опасности, тихо подкрадывающейся ближе. Его прикосновения толкали, заражали своей тревогой, заставляя печенье интуитивно прислушиваться к тому, о чем молчит природа. Тайное знание, передающееся от родителя к детям, запечатленное в их крови: мир никогда не был на стороне травоядных, наоборот, они были вынуждены быть готовыми ко всему, тогда как хищники могли царствовать и поедать их. Ветер был не утешением, но напоминанием, что сильные копыта, смекалка и острый слух - все, что помогало сражаться против смерти - также заставлял и хищников бороться за свою жизнь. Опасность таилась за пределами стен дворца, лениво наблюдая за мирной жизнью неспящего принца. Но мощные стены были возведены не просто для защиты, но для демонстрации силы, которую так долго отрицала жестокая природа. Королевская семья могла сравниться с хищниками, поджидавшими невнимательное печенье. ...и все же вот он, Пьюр Ванилла, сидел на мягкой кровати и методично расчесывал длинные, сверкающие при свете свечи волосы. Гребень, осыпанный всевозможными драгоценными камнями, мягко расчесывал нежные, слегка влажные от вечерней сырости пряди. Изумруды переливались с каждым движением кисти руки, отражая блики о золотую огранку его ночнушки: излишняя роскошь, напоминающая даже в спальне о его долге. Ванилла пел незамысловатую, задумчивую мелодию, которую сочинил еще в детстве для своей подруги. Его голос нежно укрывал одеялом тоску, рожденную в душе от встречи, шептал слова прощания, теперь уже окончательного: его песня встретила фрустрацию, впившуюся в плечи, когда его дорогая Лили наконец встретила любовь. Любовь. Любовь, что готова была пообещать о том, чтобы быть разделенной на две части, быть присвоенной каждому по кусочку, способному согревать даже в стужу горя. Та самая, обещающая превратиться в первую встречу матери и ребенка, сияние впервые открывшихся глаз, встретивших немую клятву безусловной любви. О такой любви говорят дрожащим голосом, с трогательной верой в руку, протянутую в последние мгновения жизни, чтобы в первый и последний раз слиться воедино. —Это розовый турмалин, символ первый любви, Ванилла, – сказала она с предыханием, таким несвойственным собранной, спокойной Лили, чья настороженность порой граничила с цинизмом лазурных льдин, таявших с неохотой под дружелюбием солнца. Она была очарована. Его рука замерла, а тяжелый вздох неохотно покинул меланхоличного юношу. Он встретил ее еще молодой, такой же неопытной, но смотрящей прямо в неизвестность с широко раскрытыми глазами и расцветающей улыбкой, стоило красоте жизни осесть ей на нос и растаять под теплом искренности. Годы сделали их принцем и принцессой в той форме, в которой их хотели видеть Королевства: стойкой опорой, способной защитить их и не сломаться под натиском ответственности, надетой на головы терновым венков и накинутой на плечи меховым шлейфом. Ванилла знал, что рано или поздно это отдалит их от истинной сущности, он опасался того дня, когда проснется и обнаружит, что больше не будет радоваться благодарному взгляду уставшей матери, ребенка которой он смог успокоить, не сможет осознать, что улыбается, когда попробует кусочек пирога пекаря, наблюдающего за ним соколиным взглядом, лишь бы дать ему первым попробовать новый рецепт. Королевская жизнь даровала как возможность любить своих поданных, так и тяжело падать в постель от встреч с людьми, желающими использовать тебя в своих целях. Это было закономерным концом. Но вот Лили, до этого слегка отстраненная от жизни, расцвела на его глазах. Сердце Ваниллы стукнуло один раз, дважды, и на третий оно пробило слово «свадьба». Ванилла отложил гребень на тумбочку и мягко встал, словно пытаясь вспомнить тихие мечты о компании человека, навсегда запавшего ему в душу. Его длинные волосы мягко лежали на плечах, согревая их накопленными воспоминаниями. Одна непокорная прядь лезла на лицо, щекоча нос, любопытствуя о его дальнейшей судьбе. Они были молчаливыми спутниками, знающими начало и жизнь, в которой он решил на мгновение замедлиться и дать себе ответ. Он вышел на балкон и понял, что счастлив. Так, как счастливы родители, отправляющие своего ребенка учиться в академию, зная, что не увидятся еще долго, или как счастлив был он сам, тогда еще очарованный первым объятием любви, когда отпустил воришку с необычными глазами. Золото, которое он не смог стащить, тогда сковывало его руки, и все тогда мог взволнованный Ванилла, это смотреть в глаза: синий, с искринкой фейерверка в ночном небе, заставляющий поднимать уголки губ от восторга, и небесно-голубой, околдовывающий обещаниями об истинной свободе, рассекающей сквозь облака. Эти глаза снились ему в тихих, спокойных снах, служа напоминанием, что ничего не забыто.

***

Синий глаз медленно приоткрылся, встречая россыпь звезд чистого неба. Задумчивый дракон лениво разлегся на крыше замка, прислушиваясь к пробуждающейся жизни. Ночь не обязательно была отдыхом, уж точно не для того, чья цель готовилась к мирному сну. Как существа, господствующие днем, радовались солнцу, так ночные хищники пробуждались во тьме, испытывая их крепости на прочность. Шедоу Милку не нужно было ни проверять, ни защищаться. Он словно было одновременно и здесь, и вне этой системы. Честно говоря... Он повернул голову в бок, взглядом ловя золотистое свечение расписной в золоте ткани, приглушенной лунным поцелуем. Там стоял человек, которого он хорошо знал. Выученный наизусть. Шедоу Милк мог рассказать многое о ветре, играющим в широких рукавах принца, повторить в отражении воды улыбку, дарованную дурно пахнущему смертному, воссоздать в памяти вкус любимого пирога, второй кусочек которого тогда бесследно пропал с подноса. Шедоу Милк знал о нем слишком мало, чтобы отпустить, но слишком много, чтобы забыть. И это тревожило, мучило подснежником, наконец пробившимся сквозь холодную, но уже не заснеженную землю. Заинтересованность лизнула лучом солнца, растопив те пропитанные одиночеством принципы. Он зачарованно наблюдал за принцем, охваченный волной уверенности, резко вспомнившей о своей силе. И когда смертный ушел, вздохнув, он позволил ей захлестнуть его, направить его руку и вытащить сокровище, ценное не своей сутью, а смыслом, вложенном в него.

***

Ванилла резко вздрогнул от дернувшихся занавесок. Это проявил себя ветер, пропитанный могуществом. Ноги сами несли его проверить, игнорируя растерянность человека, помня лишь мышечную память принца, обязанного знать все о своем королевстве. Он внимательно оглядел балкон, но не найдя никого, расслабленно опустил плечи со вздохом облегчения. Но стоило ему посмотреть повнимательнее, как брови тут же нахмурились в недоверии. На перилах балкона лежал розовый турмалин.