girls like girls

Вот в чем дело: я не должна здесь находиться. Не то чтобы я когда-либо чувствовала, что должна быть где-то еще. Я недостаточно белая. Недостаточно азиатская. Недостаточно... Но вот я здесь, в Бумфаке, штат Орегон. Вокруг больше деревьев, чем людей. Я скучаю по звукам жизни, понимаете? По людям на улицах. По сиренам. По гудкам и разговорам, по огням и шуму, которые возникают, когда множество домов теснятся на крошечном пространстве. Но здесь тихо и просторно, и стрекочут сверчки — вот так, по-настоящему стрекочут. Тени, которые отбрасывают деревья, делают все вокруг еще зеленее, и ты словно погружаешься в эту палитру, становясь похожим на лепрекона. Меня здесь быть не должно, но я здесь. Заброшена в глушь Орегона вместе со своим отцом, которого я не так давно потеряла из виду. Но, думаю, бывают обстоятельства, которые заставляют даже таких бездельников, как я, проявить себя. В данном случае обстоятельства сложились так, что больше никого не осталось. Мамы не стало. И это казалось таким реальным и в то же время таким фальшивым. Я не хотела переезжать сюда. Я так ему и сказала. Как только я поняла, кто он такой, — а на это ушло целых десять секунд после того, как я открыла дверь и уставилась на этого потрепанного мужчину с сединой в волосах, пытаясь вспомнить, где я его видела. Полагаю, он был в каком-то смысле потерян. Погружен в смутные воспоминания, которым не больше трех лет. Такие далекие воспоминания сложно вспомнить. И теперь я не просто вспоминаю. Я живу с этим. С ним. В стране зелени, тишины и отсутствия общественного транспорта. Как говорится, дело в швах. Я знаю, что должна радоваться, что Кертис совсем меня не бросил. Он мог бы сдать меня в полицию. Думаю, я должна быть благодарна, что он этого не сделал. По мне, так планка довольно низкая. Но в последнее время у меня примерно такая жизнь. Все, что у меня есть, — это крошки, и я продолжаю за них цепляться, потому что больше ничего нет. Кертис не знает, как быть отцом. И даже если бы он разобрался, я точно не знаю, как быть дочерью, и на собственном горьком опыте убедилась, что единственный человек, которому ты можешь быть нужна, не причиняя боли, — это ты сама. Так что, думаю, мы оба в заднице, и оба втайне считаем дни до моего восемнадцатилетия, когда я смогу уйти, а он — избавиться от меня. Такая низкая планка. Этого ли хотела для меня мама? Боже… кого я обманываю? Она не думала обо мне. Я должна убедить себя, что она не думала обо мне. Что если бы она думала — если бы мое имя, глаза, улыбка или что-то еще пробилось сквозь туман, окутавший ее, — она бы этого не сделала. Мысль обо мне остановила бы ее. (Потому что меня не было рядом, чтобы ее остановить.) Я же говорила, что хватаюсь за соломинку. Я просыпаюсь раньше будильника, поэтому выключаю его и натягиваю одеяло на голову, хотя в девять утра уже жарко. Я слышу, как Кертис возится на кухне, собираясь на работу, а я прячусь под одеялом. Он беспокойный. Беспокойная душа. Она называла его так, когда я расспрашивала ее о нем, когда была помладше и мне было интересно. Когда я была помладше и думала, может, он вернется. Она улыбалась, когда говорила это, но в ее улыбке была странная смесь горечи и нежности. Как будто она никак не могла понять, что чувствует к нему. Интересно, смогла ли она когда-нибудь это понять. Разобраться в своих чувствах. Появилась ли ясность в конце? Сожаление? Пробилось ли что-то сквозь густой серый туман, окутывавший ее, нашу квартиру и нашу жизнь в те месяцы до…? Я не могу об этом думать. Если я начну, то вспомню тот день и предшествующие ему недели, а это приведет меня к тем месяцам, когда я убеждала себя, что все в порядке, хотя знала, что это не так. И все вернется на круги своя: Почему ты не справилась лучше, Коули? Почему ты не среагировала быстрее? Почему ты не поняла, насколько все плохо? Ни на один из этих вопросов нет простого и понятного ответа, так что я просто буду продолжать убегать от них, спасибо большое. Кертис уходит на работу, и теперь, когда в доме никого нет и не нужно неловко завтракать в присутствии посторонних, я сбрасываю с себя одеяло. Я здесь уже больше недели, но мои коробки почти не распакованы. Если я их распакую, то это навсегда. Но я не обманываю себя. Я знаю, что застряла здесь. Я просто немного откладываю распаковку вещей. Хотя это неизбежно. Вот почему существует поговорка о том, что люди отрицают неизбежное. Это особенность человеческой природы или что-то в этом роде. Я веду себя совершенно нормально. Он оставил кофе в кофеварке. Я секунду смотрю на нее, гадая, не знак ли это примирения. Он наезжал на меня на второй день моего пребывания здесь, когда застал меня за тем, что я пью кофе. Как будто это замедлит мой рост или что-то подобное. Как будто он имеет право решать, что я ем, после всех этих лет, когда он меня игнорировал. Если это жест примирения, то я злюсь еще сильнее, чем если бы он просто забыл. Я знаю, что должна быть благодарна…, и думаю, что какая-то его часть в замешательстве из-за того, что я не благодарна. Опять эта низкая планка, о которой я говорила. Через нее и муравей перепрыгнет. На холодильнике под пластиковым магнитом в виде виноградины лежит записка и двадцатидолларовая купюра: «Грузчики нашли твой велосипед. Иди заводи друзей». Я кладу двадцатку в карман и выбрасываю записку. Стараюсь не думать о бесчисленных записках, которые я спрятала в жестяной банке где-то в коробках, которые до сих пор не распаковала. Моя мама любила наклеивать записки на холодильник. Цитаты, тексты песен, шутки и аффирмации. Иногда, когда ей было плохо, я могла понять, что она выходит из этого состояния, потому что она снова начинала заполнять дверцу холодильника. Но это не было стопроцентной гарантией. Не в последний раз. ИДИ ЗАВОДИ ДРУЗЕЙ. Он пишет это так, будто это легко. Как будто у меня с кем-то есть что-то общее. Может быть, если только какая-то другая девушка оттягивает какое-нибудь неизбежное дерьмо, я думаю. Но это не совсем то, о чем можно спросить кого-то при встрече. Это было бы просто странно. Я подумываю о том, чтобы остаться дома на весь день, несмотря на его записку. Но Кертис все еще достаточно непредсказуем, и я не знаю, как он отреагирует. Он не кричал на меня и все такое. Но никогда не знаешь наверняка. Все, что у меня есть, - это несколько историй о нем пятнадцатилетней давности и осознание того, что ему было легко со мной расстаться. И жить в этом доме с болотным холодильником и без настоящего кондиционера - все равно что в аду. Так что я хватаю свой велосипед и уезжаю. Возможно, я задержусь допоздна. Не то чтобы он мог сказать, что волнуется. Или что у меня комендантский час. Я почти уверена, что ему даже в голову не пришло сделать мне замечание. Любитель. Район, в котором живет Кертис, потрепан по краям, но он старается этого не показывать. В чем-то похож на него. Дома здесь старые и настолько аккуратные, насколько это возможно, когда у тебя нет на это средств. На крошечных подстриженных лужайках трава неровная, как будто даже земля знает, что это бесполезно. От нее отказались. — Хей! Это такое странное приветствие, я просто смотрю на даму, прежде чем проскользнуть мимо нее. — Ага! — бросила я через плечо, как придурошная. Но на самом деле, кто бы сказал "Хей"? Это то, чего я могу ожидать? Это было бы отстойно. В школе будет отстой. У меня есть летняя отсрочка, но не похоже, что Кертис позволит мне пропустить выпускной год. Я выезжаю за пределы района и пересекаю большой каменный мост, на котором нет ни велосипедной дорожки, ни тротуара, поэтому грузовик позади меня считает полезным сигналить каждые несколько секунд, даже если я еду так быстро, как только могу. В конце концов, чувак просто обгоняет меня, но перед этим показывает мне средний палец. Хорошая демонстрация дружелюбия жителей маленького городка. Когда я еду на велосипеде по железнодорожным путям, я думаю о том, чтобы попытаться запрыгнуть в поезд, позволяя ему унести меня в неизвестность. Бьюсь об заклад, моя мама в свое время так бы и сделала. Прокатилась бы по рельсам или как там это называется — наверное, есть более крутое название. Она была бесстрашной, моя мама. Из тех, кто готов запрыгнуть в поезд и оставить позади все, что было. Мы всегда были командой, она и я. Но оказалось, что мы играли в игру, которую я не понимала, и в итоге проиграли мы обе. Кажется, я только и делаю, что проигрываю. Наконец-то я вижу признаки цивилизации, а не просто кучку хилых домиков и деревьев. Так жарко, что горизонт мерцает, когда я замечаю торговый центр, и он кажется почти волшебным, а не просто источником прохлады. Пот стекает по моей спине, пока я еду на велосипеде к парковке. Здесь есть китайский ресторан, солярий под названием Sunkissed с жутким логотипом в виде солнца с губами... и вон там игровой зал с большой вывеской: У НАС ЕСТЬ КОНДИЦИОНЕР. По соседству несколько магазинов заколочены, а какие-то парни катаются на скейтбордах по «лежачим полицейским». Думаю, в этой стране деревьев и двухполосных дорог бетон можно найти где угодно. Я слезаю с велосипеда и подвожу его к столбу рядом с игровыми автоматами — идеальное место, чтобы пристегнуть его цепью. А вы вообще пристегиваете велосипед в Орегоне? Неужели здесь никто не ворует? Нет. Конечно, нет. Люди воруют везде. Визг! Звук автомобильных колес, приближающихся слишком быстро и слишком близко, пронзает меня, и я отшатываюсь так резко, что падаю, задевая локтями асфальт, мой велосипед с грохотом падает на меня, педаль упирается в бедро, а ко мне несется минивэн. Моя жизнь не проносится перед глазами. Это просто Ай, потом Черт! и потом… Ничего. Я зажмуриваюсь. Не осознаю этого, пока не чувствую удар. Мне приходится заставить себя открыть глаза, напрягая лицо и тело, чтобы подготовиться к столкновению. — Вот черт! — Боже мой — Трентон! — говорит женский голос. — Что! Что?! Она появилась из ниоткуда! — Ты идиот! — огрызается она, и я не могу не согласиться: Трентон и правда идиот. Я приподнимаюсь, морщась от боли в ободранных локтях, и, когда смотрю на водителя, который чуть не сбил меня, он ухмыляется мне так, будто хочет меня очаровать. На переднем сиденье сидит еще один парень, но он не ухмыляется. Он выглядит таким же потрясенным, как и я. — Трент! Я не могу в это поверить, — кричит девушка из окна, а затем дверь открывается, и она выходит. Полосатая рубашка, укороченная, сидит легко и непринужденно. Некоторые девушки просто умеют носить одежду, понимаете? Она — сочетание загорелой кожи и длинных ног. Темные волосы рассыпаются по плечам. Она заправляет их за уши и спешит ко мне. Я слежу за ее движениями, не отрывая взгляда от ее ногтей — забавного оттенка между фиолетовым и синим: барвинкового. Сейчас у меня перехватывает дыхание сильнее, чем тогда, на земле, когда я была уверена, что меня раздавит. Её темные глаза — бездонные, бескрайние, бесстрашные — встречаются с моими, и меня словно накрывает с головой. Это настоящий катаклизм из чувств. Я не могу отстраниться. Не могу взглянуть на ситуацию со стороны. Она — единственное, что я вижу.