girls like girls

Когда я, промокшая до нитки, вваливаюсь в дом, я надеюсь, что Кертиса там не будет. Но мне не везет: он вернулся с работы пораньше и сидит в гостиной. Он вечно встревожен, напряжен, и это меня нервирует, потому что я ещё не поняла, что он за человек. Большую часть моей жизни Кертис был для меня парнем в кожаной куртке с черно-белой фотографии — единственной, которую мама хранила, чтобы показывать мне, — тёмноволосым и немного брутальным, как мужчина с рекламы или чего-то типа того. С его улыбающихся губ свисала сигарета, и он смотрел в камеру так, словно любил того, кто был за ней. Он застыл в моей памяти чёрно-белым, в той крутой винтажной кожаной куртке. Идея, а не человек. А теперь он для меня человек, и, может быть, теперь я для него человек; мы больше не просто возможные варианты друг для друга, и это отстой. Я не знаю, что с этим делать. Не думаю, что смогу его полюбить. Я не знаю как. Я его не знаю. Он встает с дивана и смотрит на меня. Мои волосы всё еще мокрые, а обувь будет сохнуть целый день. — Что с тобой случилось? — обеспокоенно спрашивает он. — Я искупалась в озере, — говорю я, проходя мимо ряда гитар, висящих в коридоре, и хлюпая при каждом шаге. — Подожди секунду! — возражает он, следуя за мной. — Коули, ты в порядке? Я оборачиваюсь, пытаясь не чувствовать себя униженной, но у меня ничего не выходит. — Я сделала то, что ты мне сказал. Я завела друзей. Теперь мне правда нужно привести себя в порядок, окей? Прежде чем он успевает что-то сказать в ответ, я ныряю в ванную и закрываю дверь с таким грохотом, чтобы он точно услышал. По крайней мере, здесь он меня не побеспокоит. Я включаю душ, пар от воды медленно заполняет комнату, пока я стягиваю мокрые ботинки и носки, а затем медленно снимаю джинсы. Раздражение от мокрых джинсов — это то, чего я не пожелала бы даже злейшему врагу. Ну. Разве что Трентону. Если у него такая же проблема, как у меня, значит, в мире есть справедливость. Но, к сожалению, я в это не особо верю. Я стягиваю с себя майку и тут вижу это. Я стою в одном бюстгальтере и нижнем белье в ванной, которая явно принадлежит парню. Пятно от чернил на моей руке. — О нет. Нет. Нет! — я смотрю на свою руку, на которой кроваво-красными чернилами написан номер телефона и имя «Соня». Должно быть, я задела рукой мокрую одежду, когда шла. — Чёрт! — я подношу руку к свету, пытаясь разглядеть размытые цифры. Но на моей коже лишь размазанные чернила, которые постепенно становятся серыми. Я сажусь на край ванны, и узел в животе невыносимо сжимается. — Чёрт, — повторяю я, просто чтобы сказать это, потому что, если я этого не сделаю, то, кажется, расплачусь. И это так глупо, правда? Я могу завести друзей, когда в августе начнется учеба. Или просто остаться одиночкой. Мне не нужно... Мне ничего не нужно. И никто не нужен. Больше не нужен. Не нужен. Проснувшись на следующее утро, я первым делом вижу блокнот, который все еще лежит у меня на животе. На четырех страницах нацарапаны цифры и возможные имена для экрана — я пытаюсь вспомнить, что Соня написала у меня на руке. Так что да, я не сдалась после того, как случайно всё испортила. Жалкое зрелище, правда? Я просто... Не знаю. Как будто на секунду забыла. Что всё не так уж плохо. Я имею в виду разговор с ней. И я не хочу всё забывать. Не хочу забывать свою маму. Кое-что нужно забыть, чтобы двигаться дальше. Иначе это будет преследовать тебя. Раньше я этого не понимала — может быть, если бы понимала, то смогла бы больше помочь маме, — но теперь понимаю. Я понимаю, что от мыслей не убежишь, и пытаюсь научиться с ними жить, но это так тяжело. С того дня все стало таким трудным. — Коули? Я вздрагиваю от стука в дверь, блокнот в моей руке падает на груду одеял, а Кертис открывает дверь и заглядывает внутрь. — Ты не спишь? — Очевидно, — говорю я, указывая на то, что я уже проснулась. Он ведь не видит, правда? Он не видит, что я вот-вот расплачусь, закутавшись в одеяло, которое мама купила мне в тринадцать лет. Он недостаточно хорошо меня знает, чтобы заметить эти признаки. Он никогда не пытался меня узнать. — Я сварил кофе, если хочешь. Я хмурюсь. — Я думала, это замедлит мой рост. — Похоже, ты уже выросла, как и говорила, — пожимает он плечами и уходит. Я вылезаю из постели и переодеваюсь, слушая, как он возится на кухне. Когда часы показывают десять, а он все еще не ушёл на работу, я понимаю, что у него выходной. Потребность в кофеине перевешивает желание побыть одной, поэтому я иду на кухню и наливаю себе чашку. Он прислоняется к столешнице и потягивает свой кофе. — Что ты собираешься делать сегодня? — спрашивает он. — Эмм.. — Потому что мы могли бы… О нет. Только не это ужасное мы. Нет никакого мы. Есть он и есть я — вот и всё. — Вообще-то я собиралась распаковать вещи, — перебиваю я его. Что угодно, лишь бы он не закончил свой план "мы". — Я могу тебе помочь? — предлагает он. От мысли о том, что он роется в моих вещах, меня бросает в дрожь. Я качаю головой. — Нет! Нет, все в порядке. Я сама. Я просто... — Я оглядываю кухню и замечаю на столе пакет с чипсами. Не раздумывая хватаю его. — Мне просто нужно подкрепиться. Ну, знаешь. Чтобы набраться сил. Не дав ему ответить, я выбегаю из кухни с кофе в одной руке и чипсами с солью и уксусом в другой. Мне даже не нравится этот вкус, о чем я только думаю? Но теперь я застряла и делаю то, что обещала. Надо было сказать ему, что я ухожу или что-то в этом роде, — все равно идти некуда и делать нечего. Может, и было бы куда, если бы я случайно не стёрла номер Сони. У меня внутри всё сжимается каждый раз, когда я об этом думаю, сколько бы раз я ни убеждала себя, что это неважно. Я запираюсь в своей комнате и задёргиваю шторы, чтобы она стала еще больше похожа на маленькую пещеру. Солнечный свет, проникающий сквозь окна, кажется чем-то неправильным, пока я разбираю вещи, которые уже никогда не верну. Первая коробка, которую я беру, тяжёлая, значит, там мои книги. Не знаю, зачем я взяла свои старые учебники. Может быть, потому, что мне было слишком тяжело выбрасывать что-то из своей жизни, которую я запихнула в пятнадцать коробок. Теперь это кажется глупым. Зачем мне старый учебник по истории? Отодвинув учебники в сторону, я кладу стопку детективов в мягкой обложке на комод. На заднем дворе есть несколько шлакоблоков. Если я раздобуду несколько досок, то смогу сделать для них небольшой книжный шкаф. Не хочу ни о чем просить Кертиса, если в этом нет необходимости. Нужно помнить, что он не такой, понимаете? Он появился только тогда, когда случилось самое худшее, и мне стоит ожидать того же: помощи в самый неподходящий момент. Я беру вторую, гораздо более лёгкую коробку из стопки, занимающей половину моей комнаты, и отклеиваю скотч. На этой коробке я написала "ОДЕЖДА" на одной из сторон. Я жила в одежде, которую запихнула в чемодан, так что приятно снова увидеть свои вещи. Миниатюрного кролика в розовом кимоно подарила мне бабушка. Моя любимая пара черных конверсов, серый свитер Henley, который на три размера больше и мягче всего на свете, и все мои майки на бретелях — это хорошо, потому что здесь так же жарко, как в Южной Калифорнии, да еще и немного душно. Я достаю несколько ночных рубашек и тут вижу ее, зажатую между пижамой и толстовкой с капюшоном: джинсовую куртку, классические «Левисы», ткань, доведенная до мягкого совершенства женщиной, которая любила всем сердцем и жила полной жизнью. Вот что она всегда мне говорила. "Нужно любить всем сердцем и жить полной жизнью, Коули". Я притягиваю куртку к себе, прижимаюсь щекой к ткани. Запах розового масла — едва уловимый, но ощутимый — наполняет мои чувства, и глаза щиплет, пока я сижу на полу, прижимая куртку к себе, как прижимала ее на полу в квартире, пытаясь удержать всё это в себе. Есть вещи, о которых нужно забыть, чтобы двигаться дальше. Но я не знаю, как это сделать, не забыв при этом и её. Превозмогая жжение в горле и глазах, я разжимаю пальцы, сжимающие куртку, и надеваю её. Приходится подвернуть манжеты — мама была намного выше меня, — но когда я заканчиваю, куртка словно обнимает меня. Я прислоняюсь к комоду, погрузившись в воспоминания, зная, что когда-нибудь запах роз выветрится, но боль от потери матери останется навсегда. Я хочу быть девушкой, которая не пасует перед трудностями, которая следует девизу своей матери... тому, который она не смогла воплотить в жизнь. Но как можно любить всем сердцем и жить полной жизнью, если всё, что ты чувствуешь, — это боль?