girls like girls

Как будто я не могу от него сбежать. На следующее утро Кертис снова здесь, суетится по дому, как будто он здесь хозяин. И я знаю, что так оно и есть! Знаю! Но я не думала, что он проводит здесь так много времени. У него что, нет работы? Я даже толком не понимаю, чем он занимается, но ведь ему нужно куда-то ходить, верно? Я вчера все распаковала, так что теперь у меня нет даже предлога, чтобы его избегать. Это была ужасная идея, надо было оставить половину на сегодня, на всякий случай. Я думала, что дом будет в моем полном распоряжении, как в те хорошие времена, когда мы с мамой жили вдвоем и она работала, встречалась с друзьями и даже иногда ходила на свидания. Чем реже случались хорошие времена, тем больше она сидела в своей комнате. В плохие времена мне казалось, что пол сделан из яичной скорлупы, и я ходила на цыпочках, чтобы не разбить его. Её могли выбить из колеи самые незначительные вещи. Но, наверное, так и должно быть, да? Эти вещи не казались ей незначительными. Вовсе нет. Жаль, что я этого не знала. Жаль, что я не знала этого раньше. Но я этого не сделала. И вот я здесь, с Кертисом, и пол снова кажется мне яичной скорлупой. То же ощущение, но другой родитель. Я задаюсь вопросом: может, дело во мне? Мне нужен кофе, поэтому я плетусь на кухню. Когда я прохожу мимо гостиной, он поднимает голову от дивана. — Я могу приготовить тебе завтрак, — предлагает он, увидев в моей руке чашку с кофе. Я уже несколько раз ужинала у него и не думаю, что завтрак — это его конек. — Кофе подойдет, — уверяю я его. — Я никогда не ем много по утрам. — Хм. Может, это от меня. Я чуть не подавилась кофе от удивления. — Ээ.. Конечно. — Хочешь посмотреть, что я делаю? — спрашивает он, жестом приглашая меня подойти. На кофейном столике стоит несколько пластиковых коробок с перегородками. Подойдя ближе, я вижу, что в одной из них лежат драгоценные камни, а в другой — готовые украшения. — Что это? — Моя работа. — Это ты сделал? — Я невольно подаюсь вперед, охваченная любопытством. Он делает ювелирные изделия? Но он даже не носит их. Я не очень хорошо его знаю, но могу сказать прямо сейчас, что Кертис не из тех, кто носит бирюзовые браслеты. — Я занялся ювелирным делом, чтобы оплачивать счета, пока сочинял музыку. Я случайно узнал об этом, когда мой приятель удачно продал несколько камней. Я сам научился основам и с годами оттачивал свое мастерство. Мои первые работы были чертовски грубыми. — Он смеется при этой мысли, и от его смеха у меня сжимается сердце, потому что я впервые вижу его улыбку… и она точно такая же, как у меня. Все всегда говорили, что я больше похожа на маму — те же глаза, высокие скулы, маленький нос и густые прямые волосы. Но улыбка Кертиса прямо передо мной. Это моя улыбка, и он словно украл её у меня — то, что я считала своей собственностью. — Они красивые, — тихо говорю я, хотя почти их не вижу. Вот чем он занимался все эти годы вместо того, чтобы быть моим отцом? Полировал красивые камни и плавил серебро, как кузнец или кто-то в этом роде? Он мог бы заниматься этим где угодно. Он мог бы остаться в Сан-Диего, даже если не хотел оставаться с мамой. Но вместо этого важнее оказались это место — Бумфак-Нигде, штат Орегон — и куча полезных ископаемых? — Ты можешь их потрогать, — говорит он так ободряюще, что я делаю это просто ради него, хотя меня это и не трогает. — У меня в гараже теперь есть кузница. Я мог бы тебя научить. Я хватаю ближайшее ко мне ожерелье — гладкую подвеску, которую нужно перевернуть, — и цепочка скользит сквозь пальцы, слегка щекоча кожу. У меня внутри всё сжимается, как будто я прыгаю с крыши в бассейн, который, как я знаю, слишком мелкий. — Этот дизайн я разрабатывал с самого начала, — объясняет он, пока я провожу пальцем по замысловатому узору из листьев, выгравированному на серебре, обрамляющем «тигровый глаз». Мои пальцы уже знают все выпуклости и впадины на листьях. Я могла бы нарисовать их с закрытыми глазами. Когда я была маленькой, мама носила кулон из тигрового глаза, совсем такой же. Я брала его в руки, когда она укачивала меня, — это был талисман, который отгонял чудовищ. В какой-то момент моего детства она перестала носить его — наверное, мы обе думали, что чудовища ушли навсегда. В следующий раз я увидела его в сумке с личными вещами, которую мне отдал коронер. Она была в нем, когда… Я роняю кулон. Он с грохотом падает на пол. — Ой, — говорит Кертис, наклоняясь, чтобы поднять его. Я вскакиваю. — Мне нужно идти. — Коули... Но я бегу по коридору, отчаянно пытаясь попасть в свою комнату, пока он меня не остановил. Я захлопываю дверь, жалея, что у меня нет замка. Но он не идет за мной. Слава богу, он не идет за мной. Её шкатулка с драгоценностями стоит прямо здесь, на моем комоде, рядом с книгами в мягкой обложке. Маленькая шкатулка из кедра с вырезанной сверху розой. У меня дрожат руки, когда я открываю её, и вот он — тот самый пластиковый пакет, который мне дали. Внутри — кольцо с топазом, принадлежавшее моей бабушке, мамины серьги-кольца и ожерелье, которое Кертис, должно быть, сделал для неё, когда они ещё любили друг друга. Я высыпаю их на ладонь, гадая, значит ли это что-то. Должно значить, верно? То, что в тот день она надела его ожерелье? Кажется, я должна рассказать об этом Кертису, но я даже представить себе этого не могу, поэтому отгоняю эту мысль. Звонок в дверь раздаётся как раз в тот момент, когда я складываю украшения обратно в деревянную шкатулку, где они соседствуют с моими татуировками-чокерами и крошечными золотыми серёжками, которые мама подарила мне, когда мне было тринадцать и она наконец разрешила проколоть уши. Я бросаюсь на кровать, не обращая внимания на голоса в гостиной, пока не понимаю, что Кертис разговаривает с женщиной. Тогда мне становится слишком любопытно, чтобы остановиться. Если у него есть какая-то девушка, о которой он мне не рассказал, я буду в бешенстве. У меня и так хватает проблем, чтобы еще какая-то потенциальная мачеха совала нос в мои дела, как это делает он. Я иду по коридору, голоса становятся все громче. Когда она смеется, я понимаю, что это Соня. Её смех уже запечатлелся в моей памяти, как жизненно важная информация. Как кулон «тигровый глаз» и мамины руки, которые убирают волосы с моего лица после плохого сна. Моё сердце бешено колотится, кровь бурлит в жилах, когда я поворачиваю за угол и вижу, как она смеется над чем-то, что сказал Кертис. Она оглядывается через плечо и замечает меня, её улыбка становится шире. — Вот ты где, — говорит она, как будто я должна была быть здесь все это время. Может, так оно и было. По крайней мере, мне так кажется. — Я дам вам, девочки, немного побыть наедине, — говорит Кертис. — Твой папа делает потрясающие украшения, — говорит мне Соня. — Приятно познакомиться, Соня. — Кертис неторопливо выходит из гостиной. Неужели единственный способ избавиться от него — это привести друзей? Или это какая-то обратная психология с его стороны? Или я слишком много думаю об этом? Этот парень все время работает, играет на гитаре или делает украшения, так что интеллектуальные игры, скорее всего, не входят в список его приоритетов. А вот аметист, гитарные медиаторы и забота о том, чтобы давно забытый ребенок, с которым ему пришлось возиться, не закатывал истерик, — это, наверное, да. — Он милый, — говорит Соня. — Да. Эм. Что ты здесь делаешь? Она наклоняется, смотрит вниз и поднимает ожерелье с кусочками какого-то голубого камня, нанизанными на серебряную цепочку, как сосульки. — Ты мне не написала, — говорит она, не отрывая взгляда от ожерелья, лежащего у неё на ладони. — Ты обещала. — Я промокла насквозь, Соня. Она наконец поднимает на меня взгляд и хмурится. — Ну, моя одежда? Вся промокла. Из-за Трентона, помнишь? К тому времени, как я вернулась домой, чернила растеклись. Я не смогла прочитать, что ты написала, и забыла цифры. — Оу, — говорит она, и повисает тишина. Мы смотрим друг на друга, и её щеки краснеют. Она нервно усмехается — не той усмешкой, которую я уже выучила наизусть, а другой. Интересно, сколько их всего. Сколько времени понадобится, чтобы выучить их все. Недели? Месяцы? Вся жизнь? — Что ж, я держу свои обещания, в отличие от вас, мисс Коули. Я не смеюсь в ответ, просто смотрю на нее. — Я запомню. Она снова нервно усмехается. — Ты просто ребенок. Ммм, может, я еще мало её знаю, но я знаю, что люди ей поддаются. Я почти уверена, что одна из причин, по которой она сейчас в моей гостиной, в том, что я не поддалась. Соня теребит край своей полосатой рубашки. — Так… что ты хочешь делать? Я пожимаю плечами и падаю на бежевый диван. Он уродливый, но удобный, надо отдать Кертису должное. — Это ты сюда заявилась, — говорю я. — Потому что мы договорились снова потусить. Помнишь? Я держу свои обещания. — И что? — я широко развожу руками, указывая на диван, и для убедительности откидываюсь на спинку. Её глаза вспыхивают — это так забавно. Как будто тычешь пальцем в очень злого, но пушистого котёнка. — Мы сейчас подвешены в воздухе, не так ли? — Валяться дома — это не тусоваться. Без угощений никак, — настаивает Соня, — Ну же, — она щелкает пальцами. Я закатываю глаза и встаю. — Когда-нибудь ты щелкнешь не по тому человеку. Она смеется. — Ну, это точно не ты, так что все в порядке. Верно? — Я начну называть тебя Снэппи, — дразню я её, когда мы выходим из гостиной на крыльцо. — Не буди лихо, пока оно тихо, Коули, — предупреждает она. — Рррр. — я сжимаю руки в маленькие кулачки и бью себя в грудь, а она морщит нос и смеется — тем самым неподдельным, неповторимым смехом, который я уже знаю. — Ты такая долбаная чудачка, — говорит она, наклоняясь, чтобы взять розовый велосипед, который стоит у дерева напротив моего. — Я правда думаю, что в таких ситуациях нужно знать, что к чему. Она ахает, когда я хватаю свой велосипед и уезжаю, прежде чем она успевает что-то сказать. Она визжит и несется за мной, яростно крутя педали. — Ты даже не знаешь, куда мы едем, Коули! — Тогда догоняй! Я мчусь по улице, ветер сбивает мои волосы в копну. Я знаю, что потом пожалею, но сейчас мне все равно. Меня волнует только то, что она смеется и едет за мной.