Имя твоего голода

***

      История начиналась в тот злополучный вечер, когда огромный особняк, отгороженный от мира циклопическими каменными стенами, захлебнулся в пронзительном крике новорождённой. Крохотное существо заявило права на жизнь с первой же схватки матери — ломало чужие планы, продиралось в этот мир с первобытным, почти звериным упрямством, будто уже тогда знало: помедлить — значит умереть.       За высокими стрельчатыми окнами сгущался неестественно плотный туман — такой густой, что казался живым, дышащим существом, прижавшимся к стеклу снаружи. Оконные проёмы больше напоминали витражи заброшенного собора, чем часть жилого дома: тяжёлые переплёты из кованого, почерневшего железа делили стёкла на узкие секции, острые, как лезвия кинжалов. Само стекло — толстое, мутное, с едва уловимым багровым отливом — превращало свет луны в блёклый, будто окровавленный. На гранитных подоконниках, под наплывами застывшего воска и вековой пылью, замерли барельефы оскаленных тварей — стражи на границе между роскошным адом внутри и мёртвой пустотой снаружи. За массивной дубовой дверью, в комнате, пропахшей воском, озоном и надвигающейся грозой, шёл свой собственный бой. Роды принимали не в стерильной палате городского госпиталя — специфика кровавого ремесла главы клана исключала лишние глаза, а лишние глаза здесь означали пули в спину. Единственным свидетелем была Лиана — женщина с ледяным взглядом и хваткой, способной удержать жизнь на кончиках пальцев. Лучший хирург, которого можно было купить преданностью, а не деньгами. Алан вышагивал по коридору восемь с половиной часов. Ковёр глушил шаги, но каждый удар сердца отдавался в висках барабанным боем. Мужчина, чьё имя заставляло подчинённых глотать слова, а врагов — судорожно проверять затворы оружия, сейчас был раздавлен одним-единственным звуком из-за двери: сдавленными, глухими стонами женщины, которую он боготворил больше собственной жизни. Законы старейшин требовали наследника. Ему было плевать на пол ребёнка — плевать на всё, кроме того, чтобы Амэлина осталась дышать по ту сторону резной двери. В его мире слабость выжигали калёным железом, и впервые за долгие годы он чувствовал себя абсолютно, унизительно беспомощным. Самым жалким существом под этим мёртвым небом. А потом дом содрогнулся. Тонкий, требовательный, почти звериный плач вспорол тишину коридора — как писк раненого тигрёнка, отчаянный и живой. Алан замер на полушаге. Человек, на чьих руках не успевала засохнуть чужая кровь, стоял неподвижно, а по его щеке скатилась одна-единственная горячая слеза. Не от боли. От оглушающей, почти невыносимой радости — слишком много кругов ада было пройдено ради этого звука. Слишком много выкидышей. Слишком много клинков под рёбрами и авторитетных профессоров, качавших головами: выносить плод не удастся, чрево матери станет для него могилой. Дверь скрипнула, отворяясь. На пороге возникла Лиана — фартук в бурых разводах, в уставших карих глазах дрожало запоздалое торжество. — Девочка, — выдохнула она, будто отрезая всё пережитое одним словом. — Живая. С обоими всё в порядке. Иди. — Спасибо... — Ледяной голос Алана дал трещину, впервые за долгие годы обнажив то измученное, скорбное нутро, которое он прятал от всего мира.       В спальне пахло озоном, хлороформом и тяжёлым шлейфом французского парфюма, перебивающим запах крови лишь наполовину. На смятых, влажных от пота простынях лежала его жена — бледная, почти прозрачная, как мраморная надгробная статуя. На её груди покоился крохотный свёрток белоснежного шёлка, и из него доносилось судорожное, жадное дыхание — девочка впитывала этот мир каждым вдохом, будто боялась, что он исчезнет. Алан бесшумно опустился на край постели, накрывая обеих своей массивной тенью — как гаргулья, охраняющая фамильный склеп от чужих глаз. — Привет... — прошептал он, и голос его дрогнул. Огромный, изуродованный шрамами палец коснулся крохотной ладошки. Пальчики тут же сомкнулись вокруг него мёртвой хваткой, неожиданно сильной для такого хрупкого существа. — Посмотри на неё. Какая сильная малютка. Вся в м... — В папу, — слабо улыбнулась Амэлина, и в её потухающих глазах на мгновение вспыхнул тот самый лихорадочный огонь, что горел только для него одного. Она коснулась его влажного лба своим. — Кто-то забрал у отца не только несгибаемый характер, но и желание всех подряд подчинять. — Ты ведь знаешь, что ты моя единственная королева? — Теперь знаю точно... — Как назовём её? Она не дала ему договорить вопрос до конца — губы, сухие и потрескавшиеся, выдохнули имя так, будто оно было выбито на роду задолго до этой ночи: — Киара. — Киара... — эхом откликнулся Алан, вглядываясь в крошечное, ещё сморщенное личико. — Добро пожаловать в этот безумный ад, маленькая тигрица. Добро пожаловать в семью. Никто из них двоих не знал, что часы этой хрупкой идиллии уже сочтены.

***

      Дверца автомобиля распахнулась с таким звуком, будто кто-то выстрелил в глухую лесную тишину. Водитель, за последние двадцать минут искусавший губы в кровь от напряжения, вздрогнул и поймал взглядом отражение в зеркале заднего вида — и его обдало холодом, не имеющим отношения к декабрьской ночи. В полумраке салона застыл силуэт Алана. Он прижимал к груди белоснежный свёрток с той пугающей, ломающей кости осторожностью, с какой держат последнее, что осталось от целого мира. Некогда белая рубашка превратилась в сплошной багровый панцирь — ткань насквозь пропиталась чужой кровью, ещё тёплой, ещё живой на ощупь. — Где Амэлина? — Момочи Забуза перевёл взгляд на едва различимую тропу, уходящую в чёрную, мёртвую глубину леса. Пальцы стиснули руль до белых костяшек. Ключ зажигания повернулся с сухим, слишком громким в этой тишине щелчком. — Просто молчи, Забуза... Голос, которым это было сказано, не принадлежал живому человеку. Алан опустил голову, и длинные чёрные пряди, слипшиеся от гари, грязи и чужих внутренностей, упали на лицо, скрывая его окончательно. От него разило скотобойней. — Пожалуйста... — губы посинели, произнося одно-единственное слово, в котором помещался весь первобытный ужас, не поддающийся человеческому языку. — Молчи. Забуза слишком хорошо знал законы теневого мегаполиса, в котором вырос: когда пахнет выжженной плотью и порохом, вопросы становятся роскошью, которую нельзя себе позволить. Он до упора вдавил педаль газа. Чёрный седан сорвался с места, как голодный ночной зверь, разбрасывая грязь по стволам вековых деревьев. Красные огни растворились в лесной темноте. Они бежали. Бежали от полыхающего особняка Мамадзуки, который в эту ночь из неприступной цитадели превратился в гигантский погребальный костёр целого клана.       **Флешбэк: Кровавый Новый год**       Всё случилось слишком быстро для того, чтобы это можно было предотвратить, и слишком медленно для тех, кто был обречён это пережить. Канун Нового года — время, когда даже самые матёрые волки ослабляют хватку, убаюканные блеском гирлянд и запахом алкоголя. Их барьер не просто упал. Его выжгли изнутри кислотой предательства — кем-то, кто знал расположение каждого поста, каждой камеры, каждой слепой зоны. Вспышка разорвала тишину. Взрыв снёс восточное крыло, превратив панорамные окна в шрапнель из стеклянных игл, впившихся в стены, мебель, тела. В пролом хлынула тьма — безликие фигуры в глухих масках, за которыми, казалось, не было ничего человеческого, только голод и приказ. Воздух мгновенно стал ядовитым: гарь, пороховые газы, испарения свежей крови густым облаком повисли под сводами. Крики личной охраны захлёбывались в стрёкоте автоматных очередей одной сплошной, режущей слух нотой. Это не было облавой. Это была бойня. Зачистка под корень, спланированная теми, кому доверяли безоговорочно. Алан прорывался сквозь этот кошмар на голых инстинктах хищника, которому нечего терять. Его руки по локоть погрузились в чужую плоть, за спиной оставались коридоры, заваленные телами — своими и чужими вперемешку, уже неразличимыми в темноте и дыму. Но когда он снёс с петель дверь охваченной пламенем спальни, его сердце остановилось окончательно. Амэлина лежала на полу. Роскошные светлые волосы разметались по паркету, залитому кровью, смешиваясь с багровыми лужами в неразличимый узор. В её слабеющих, перебитых руках, укрытая от огня и осколков собственным телом матери, тихо всхлипывала новорождённая Киара — единственное чистое, невредимое пятно посреди этого ада. Живот Амэлины был разорван. Жизнь уходила из неё толчками, вместе с каждым ударом сердца, которое билось всё реже. — Уноси её... — хриплый, булькающий кровью шёпот жены выжегся на подкорке его мозга навсегда, на всю оставшуюся жизнь, которую теперь предстояло провести без неё. — Спаси... нашу девочку. Он помнил, как огонь лизал собственную кожу, обугливая рукав рубашки. Помнил, как Кисаме Хошигаки буквально волок его — обезумевшего, оглохшего от горя — через тайный лаз в стене, пока позади с грохотом обрушивались вековые готические своды их семейного гнезда. Особняк догорал, пожирая в своём раскалённом чреве тело хозяйки клана. Из этого пекла Алан вынес только хрупкий свёрток с дочерью — и вечную, неутолимую жажду мести, которая с этой ночи заменила ему воздух.