Имя твоего голода

      Северный замок Хозуки в эту ночь казался не жилым строением, а огромным ледяным склепом, который наконец-то решил выплюнуть своих нежеланных жильцов. Воздух в коридорах звенел от мороза, проникая под кожу, замораживая самые искренние чувства.       Алан стоял посреди главной залы, наблюдая, как Забуза упаковывает их скудные пожитки. Каждое движение было скупым, экономным — как у хищника, чувствующего приближение охотников. В стороне, у подножия массивной лестницы, замер глава ледяного клана. Его фигура казалась прозрачной в синеватом свечении кристаллов, а взгляд — таким же бесстрастным, как и лед, из которого были вытесаны стены. — Ты уходишь в пепел, Мамадзуки, — голос вампира не имел тембра, он звучал как скрежет льда о камень. — Там не прощают слабости. Твоя дочь… она долго не протянет среди тех, кто считает пламя своим богом. Алан медленно поднял голову. Его глаза, обычно затуманенные серой пеленой паранойи, на секунду вспыхнули яростным, первобытным золотом. На мгновение за его суровостью промелькнула бездна боли — он знал, куда ведет её - в самое логово зверя. Но он также знал, что замок Хозуки больше не крепость. — Она — моя кровь, — отрезал он, его голос заставил ледяные своды вздрогнуть, этот рык был как докозательство отчайно клятвы. — Если Учихи захотят её тронуть, им придётся сначала сжечь меня до последнего атома. А пока… спасибо за укрытие. Здесь было достаточно холодно, чтобы я научился не чувствовать боли. Он развернулся, не дожидаясь ответа. Киара, кутаясь в свой безразмерный капюшон, шла за ним следом. В её детских, ещё не до конца осознанных движениях сквозило отчаяние — она чувствовала, как этот дом, ставший единственным миром, который она знала, окончательно отторгает их. Она бросила прощальный взгляд на ледяных стражей в тенях, на туман за окном, который больше не будет её единственным другом, и покрепче прижала к груди потрёпанную игрушку, которую Алан позволил взять с собой.       Дорога пролегла через выжженные земли. Чёрный внедорожник летел по разбитому асфальту, рассекая ночную мглу как нож — плоть. Алан всю дорогу молчал. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжимались так, что кожа на костяшках белела. В его сознании постоянно всплывали фрагменты пожара: Амэлина, крики, запах палёного волоса. Он смотрел в окно, но видел лишь отражение собственного проклятия - лицо дочери, отражающееся в стекле. Алан знал: чтобы спасти её, он должен стать для неё палачом, должен быть холодным, как лёд, чтобы другие не увидели в ней его сердце. Это было его единственным способом сохранить ей жизнь.       Киара, съёжившись на заднем сидении, наблюдала за отцом. Она видела, как дёргается его щека, как тяжело и хрипло он дышит. Ей хотелось коснуться его руки, спросить, почему они бегут, почему папа такой холодный, но что-то внутри — инстинкт самосохранения, развившийся раньше времени — запрещало ей подавать голос. Она смотрела на свои маленькие ладони, пытаясь понять, почему её называют «слабой» и «дефектной», если внутри неё клокочет что-то, что кажется гораздо сильнее обычного детского страха. Когда показались ворота цитадели Учиха, воздух изменился. Он стал сухим, едким, пропитанным гарью и привкусом меди. Машина затормозила с резким, протестующим визгом тормозов. Алан вышел первым. Удар сапога о бетон отозвался эхом в пустоте внутреннего двора. Из тени колоннады, сложив руки на груди, вышел Мадара. Его фигура, облаченная в безупречный черный костюм, казалась частью самой архитектуры замка. В тусклом свете прожекторов блеснули его глаза — пронзительные, лишенные тепла, но в них, в отличие от взгляда Обито, читалось нечто иное. Уважение. — Ты опоздал, Алан, — голос Мадары не содержал упрека, только констатацию факта. Он сделал шаг вперед, и на его губах мелькнула едва заметная, хищная усмешка. — Я уж было подумал, что ты окончательно сгнил в своих северных льдах, пересчитывая сосульки вместе с вампирами Хозуки. Алан на секунду прикрыл глаза, вдыхая знакомый запах серы и дорогого табака. Его плечи, скованные многолетней паранойей, чуть расслабились. — Забудь о сосульках, Мадара. Там холоднее, чем в аду, и гораздо скучнее, — Алан коротко усмехнулся в ответ, и на мгновение двое мужчин — два монстра, правящих этим миром, — узнали друг друга. В этот момент внутри машины раздалось негромкое шуршание. Киара, пытаясь выбраться самостоятельно, смешно перебиралась через центральный тоннель салона, путаясь в подоле своего длинного плаща и неуклюже переставляя ножки. Она то и дело замирала, стараясь не задеть дверцу, и её разноцветные глаза в полумраке салона сверкали любопытством, смешанным с осторожностью. Заметив это, горе-отец на долю секунды прикрыл глаза — в его взгляде, направленном на машину, промелькнуло что-то до боли теплое, прежде чем он снова надел маску равнодушия. Он шагнул к двери, решительно открыл её и, подхватив дочь на руки, выставил её перед собой. Мадара, до этого холодный как изваяние, на секунду наклонил голову, изучая ребенка. Его взгляд, способный прожечь дыру в человеке, остановился на лице девочки. Киара, не испугавшись, ответила ему таким же прямым и изучающим взглядом. Мадара медленно протянул руку, словно проверяя воздух вокруг неё. — Так вот она… твой «дефектный» трофей, — тихо произнес Мадара. Его голос стал ниже, в нем проскользнула нотка странного интереса. — Ты привез её из ледяной пустыни, чтобы спрятать в огне? Рискованная игра, Алан. — Это единственная игра, в которую мне осталось играть, — отрезал Алан, чувствуя, как внутри него всё сжимается от необходимости изображать холодность. Они двинулись к главному входу. В тени тяжелой арки, словно горгулья, застыл Обито. Его взгляд, полный ярости и ненависти, был прикован к Алану. Алан остановился в паре шагов от него. Он посмотрел на дочь, поправил её капюшон — движение, которое со стороны выглядело как грубая фиксация, но для Киары было едва уловимым защитным жестом отца — и буквально вложил её в руки Обито. — Теперь она — твоя забота, — бросил Алан, глядя Обито прямо в лицо. Его голос упал до низкого, вибрирующего рыка, который был слышен только им двоим. — Мадара спас меня, когда мой мир превратился в пепел, я в долгу. Но помни: если на её теле появится хоть одна свежая царапина, если я узнаю, что она плакала из-за тебя или что с ней что-то случилось по твоей вине — я не буду разбираться в причинах. Я просто приду и выжгу всё, что тебе дорого, до самых костей. Понял? Обито сжал плечо Киары с такой силой, что хрящи под кожей издали неприятный хруст. Оба его глаза сузились, в них полыхнуло опасное пламя, но он не отвел взгляда. Девочка побледнела, её глаза расширились от боли, но она заставила себя не издать ни звука, даже когда Обито с отвращением дернул её за руку. — Понял, Альфа, — прошипел Обито, с трудом сдерживая ярость. — Она будет сидеть тише пыли, цела и невредима! Алан развернулся и направился вглубь коридоров поместья. Как только он скрылся из радара, Мадара, не оборачиваясь, бросил через плечо с той самой хищной усмешкой, которую приберёг для Алана: — И постарайся не сломать её в первый же вечер, племянник. Алан парень горячий, он мне весь замок разнесет, если узнает, что его «дефектная» игрушка сломалась раньше, чем он успел её вписать в свои отчеты. Дружба — это, конечно, святое, но ремонтные работы в мои планы не входят. Обито лишь глухо зарычал, грубо подталкивая Киару в темноту коридоров. Алан же сжимал кулаки до крови, заставляя себя не обернуться и не вернуться к своей крови. Он верил: пока они думают, что она — просто досадная обуза, его маленький котенок будет в относительной безопасности.