История Гилдероя Локхарта: версия окончательная

На кровати сидел светловолосый мужчина — его невинные голубые глаза казались совершенно пустыми. Он блаженно улыбался, глядя на зимний пейзаж за окном больницы Святого Мунго. Со стороны он выглядел безмятежным: лицо католического святого в молитве или йога, вплотную подобравшегося к полному дзену. Никто бы не догадался, какой вихрь мыслей бушевал под этой безупречно уложенной шевелюрой. Притворяться и играть на публику он умел с детства. Облик херувима служил ему надёжной ширмой. Никто — даже собственные родители — не видел в нём ничего, кроме невинных голубых глаз, обворожительной улыбки, шелковистых светлых локонов и того выражения чистоты, о котором христиане сказали бы: «Да его хоть сейчас канонизируй». Волшебники же — а наш герой был сыном ведьмы и сам владел магией — добавили бы, что у него лицо, «способное заставить Мордреда отречься от своих зловещих замыслов». Гилдерой рос в любящей семье, где все его боготворили и почитали самым благоразумным ребёнком, когда-либо ступавшим на британскую землю. Он и впрямь отличался спокойствием — даже чрезмерным, — отчего все окружающие, за исключением, разумеется, его родителей, склонны были считать его несколько отстающим в развитии. Это было весьма далеко от истины. Он не только не страдал никакими умственными недостатками, но и обладал изощрённым умом, позволявшим ему с поразительной точностью предугадывать реакции взрослых. Он умел скрывать свои проступки — поначалу незначительные, а впоследствии и куда более серьёзные — с редкостной ловкостью и подлинным мастерством. … Разбитая ваза? Это кот, ну право же, взгляните, как он теперь прячется, осознав, что натворил. … Треснувшая волшебная палочка? Это сова, доставлявшая почту, уронила её, влетая в окно. … Соль в чае? Горничная ошиблась, бедняжка, она просто перепутала. … Кукла кузины, заколдованная, чтобы браниться как сапожник? Помилуйте, Гилдерой — сущий ангел, он и слов-то таких не ведает, он целыми днями витает в облаках. … Почти опустевшая бутылка виски? Бестактные гости, должно быть, тайком её осушили. А если наш херувим и почувствовал себя дурно, то это не более чем злосчастное стечение обстоятельств — вероятно, грипп, который нынче так разгулялся. … Книги с порванными страницами? Гилдерой пока и читать-то не умеет — зачем ему было бы интересоваться столь непростыми произведениями… Но это последнее утверждение было ошибочным — он умел читать с четырёх лет: именно с тех пор он тайком поглощал магические книги своей матери, заучивал заклинания, совершенно не соответствующие его возрасту, и уже тогда, исподволь, закладывал фундамент своих будущих обманов. В глубине души он сожалел, что единственными доступными ему художественными произведениями, написанными волшебниками, были сказки этого нелепого Барда Бидля. В годы обучения в Школе чародейства волшебства Хогвартс ничего не изменилось. Все, кто видел его привлекательную внешность, его медоточивую улыбку и его одеяния, безупречно скроенные из самых изысканных тканей — даже школьная форма смотрелась на нём необыкновенно нарядно, не говоря уже об остальном гардеробе, великолепном и переливающемся яркими красками, — неизменно принимали его за тщеславного, поверхностного и несколько недалёкого человека, относясь к нему с едва скрываемой снисходительностью. Его блестящие оценки по всем предметам не меняли этого впечатления ничуть. Впрочем, следует оговориться: он сам тщательно следил за тем, чтобы никогда не оказываться в числе пяти лучших учеников класса. И всё же никто не удосужился задаться вопросом: что делал этот хвастун на факультете Когтевран, известном тем, что принимает студентов, отличающихся острым умом и глубокими познаниями? Столь разительное несоответствие должно было породить хотя бы тень подозрения. Вдобавок — и это оставалось тайной для всех — Шляпа предложила ему также Слизерин: факультет, где в чести хитрость, неукротимое честолюбие и расчётливая изобретательность. Гилдерой решительно отверг этот вариант, опасаясь, что студенты того факультета, от природы проницательные и недоверчивые, разгадают его тщательно выстроенную маску. Этот образ самовлюблённого и слегка простоватого человека служил ему верой и правдой, и он неустанно его поддерживал. Когда личина начинала тускнеть, он прибегал к эффектным уловкам, чтобы вернуть ей прежний блеск: например, выложить своё имя семиметровыми буквами на квиддичном поле — поистине мастерский ход — или отправить себе восемьсот открыток на День святого Валентина. Эти экстравагантные выходки рассеивали подозрения, позволяя ему действовать беспрепятственно как в стенах школы, так и за её пределами. На деле, вопреки видимому достатку, он происходил отнюдь не из состоятельной семьи — скорее из среды умеренно обеспеченной. Его мать создавала волшебные украшения, которые, не представляя особой ценности, придавали своим владелицам дополнительное очарование и пользовались неизменным успехом у молодых ведьм со скромными средствами. Его отец, магл, служил секретарём в малоизвестной адвокатской конторе. Семья его располагала вполне достаточными средствами, чтобы позволить себе скромные удовольствия и потакать маленьким прихотям отпрыска. Однако судьба распорядилась иначе: главу семейства поразил демон — не сверхъестественного свойства, а куда более приземлённый — демон азартных игр. Тот предавался этому пороку с нескрываемым рвением, оставляя на магловских игорных столах большую часть жалованья, а к тому времени, когда Гилдерой переступил порог Хогвартса, — почти всё до последнего кната. Мальчику, таким образом, приходилось изыскивать способы хотя бы казаться состоятельным, раз уж быть им не представлялось возможным. Череда уловок, зародившаяся ещё в детские годы, неуклонно набирала обороты. …Деньги исчезают из сумки гриффиндорца? Что ж, представители этого факультета — известные растяпы, а «не пойман — не вор». Никому и в голову не приходило допрашивать того мальчика с безмятежной улыбкой и безупречными манерами. …Матч по квиддичу, в котором команда аутсайдеров, на которую поставил Гилдерой, вышла победительницей? Чистое везение — и уж никак не заклинание Конфундус, наложенное на ловца команды соперников. …Анонимное письмо, деликатный шантаж, заметка в скандальной газете… Виновный так и не был установлен. Как можно было заподозрить этого простодушного Гилдероя с его добродушной улыбкой и незамутнёнными глазами? По окончании учёбы Гилдерой избрал для себя занятие куда менее рискованное — и при этом весьма прибыльное: он посвятил себя написанию бестселлеров, в которых с завидной непринуждённостью приписывал себе подвиги других волшебников. Он странствовал по свету в поисках волшебников, совершивших выдающиеся деяния, жадно внимал их рассказам, а затем лишал их воспоминаний. «Несколько заклинаний Забвения — неужели это столь тяжкое преступление?» — твердил он себе, пока его состояние и слава неуклонно возрастали, что в конечном счёте привело его к должности преподавателя в Хогвартсе. И именно там ветреная дама — удача — отвернулась от него. Итак, Гилдерой сидел на кровати, погружённый в особенно мрачные раздумья, силясь понять, каким образом ему на сей раз выбраться из этой передряги. Как столь выдающееся создание, как он, могло пасть столь низко? Он — кавалер Ордена Мерлина третьей степени, признанный автор художественных произведений, которые простодушные читатели принимали за правдивые свидетельства (жанр фэнтези попросту не существовал в мире волшебников), пятикратный обладатель титула «Самая очаровательная улыбка» по результатам конкурса журнала «Ведьмополитэн», почётный член Лиги защиты от сил зла и преподаватель самой престижной школы волшебства во всей магической Великобритании! Он с горечью наблюдал за своим стремительным падением: с Олимпа всеобщего обожания — прямо в Тартар палаты для неизлечимо больных в Мунго. Тайну он хранил тщательно: его болезнь была вполне излечима, и без всякого медицинского вмешательства — заклинание забвения попросту не подействовало. Может, сказался иммунитет, выработанный годами частого применения? Скорее всего. Именно поэтому он молчал: во-первых, чтобы не угодить в Азкабан — «Обливейт», как назло, карается тюрьмой, — во-вторых, чтобы выиграть время. Ему нужно было переварить этот жестокий и внезапный удар судьбы, а затем выстроить стратегию, достойную его прежнего величия. В конце концов, разве не он был непревзойдённым мастером превращать поражения в победы — пусть хотя бы на страницах своих книг? Дверь отворилась беззвучно — в отделении неизлечимых это было в порядке вещей — и вошла молодая медиковедьма. Гилдерой повернул голову и одарил её своей самой лучезарной, самой обезоруживающей улыбкой — той самой, за которую «Ведьмополитэн» вручил ему награду. Юная целительница залилась смущённым румянцем. Она стояла, теребя край жёлтого медицинского халата, явно сражённая его ослепительной улыбкой и введённая в заблуждение его простодушным видом. Слегка подрагивающей рукой она протянула ему официальный документ, скреплённый подписью главного целителя Сметвика. Суть его сводилась к следующему: ввиду невозможности дальнейшего улучшения состояния пациента Локхарта тому отныне дозволялось покинуть стены больницы. На мгновение лицо Гилдероя омрачилось тенью тревоги, однако второй документ, участливо протянутый ему медиковедьмой, быстро рассеял его опасения. Он пробежал взглядом по строкам. Бумага недвусмысленно заверяла: его отнюдь не бросят на произвол судьбы. Попечительский комитет больницы, вполне отдавая себе отчёт в том, что после столь разрушительного заклинания «Обливейт» возвращение к прежней жизни для него исключено, позаботился о подходящем месте службы, в полной мере отвечающем его нынешним возможностям, а равно и о жилье. Оба эти обстоятельства складывались в единое, неразрывное целое: должность помощника архивариуса в Главной магической библиотеке с предоставлением служебной каморки на её территории. Завершала записку краткая фраза, показавшаяся Локхарту не лишённой язвительности: «Превосходная новость для того, кто столь высоко чтит писательское ремесло!» Гилдерой мысленно стиснул зубы от едва сдерживаемой досады. Эта незначительная должность и комната, которую он уже рисовал себе унылой и тесной, были бесконечно далеки от вершин его сокровенных устремлений. В памяти вспыхивали образы прежней жизни: глянцевые обложки журналов, оживлённые сессии автографов, восхищённые взгляды, неотступно следовавшие за ним повсюду. Эта работа, которую ему предоставлял комитет, представлялась ему преддверием подлинного каждодневного ада. Тем не менее он не позволил горечи проступить на лице. Напротив, он старательно растягивал улыбку до тех пор, пока та не сделалась лучезарной, почти блаженной, — и поставил подпись на обоих бланках с нарочито подчёркнутой, слегка преувеличенной признательностью. Целительница мгновенно расцвела от восторга, совершенно не способная уловить иронию, таившуюся за любезной маской её собеседника, — ослеплённая той аурой неотразимого обаяния, которую неизменно источал Локхарт. *** Гилдерой с нескрываемым отвращением оглядывал своё новое жилище. Оно явно не дотягивало до его привычных стандартов — хотя, конечно, камера в Азкабане была бы хуже. Роскошные гостиничные люксы, апартаменты для почётных гостей из знатных волшебных семей — всё это осталось в прошлом. Даже его бывшие учительские покои показались бы дворцом рядом с этой жалкой конурой. Три на три метра. Ни одного окна, ни намёка на естественный свет. Из мебели — узкая кровать с безнадёжно просевшим матрасом, шаткий стол с давно потускневшим деревом и стул с продырявленным плетением и исцарапанными ножками. Судя по слегка прогорклому запаху залежавшейся еды, въевшемуся в стены и мебель, комната прежде служила для отдыха кого-то из младших библиотечных сотрудников. Гилдерой тяжело вздохнул. Одним взмахом палочки он разделался с наиболее очевидными следами запустения: смахнул пыль, кое-как залатал прорванное сиденье стула, а затем освежил воздух заклинанием, мгновенно уничтожившим тошнотворный запах. Выполнив самое необходимое, чтобы придать комнате хоть сколько-нибудь пристойный вид, он опустился на единственный стул и поставил перед собой на стол скромный перекус — тот самый, которым снабдила его сердобольная молодая колдомедик при выписке из больницы. Он уже потянулся к сэндвичу с индейкой, когда на столе, прямо у его тарелки, словно соткавшись из воздуха, возник внушительный кот. Не мейн-кун, хотя сходство было разительным — те же внушительные размеры, та же длинная серая шерсть, те же заострённые уши с пушистыми кисточками, — а его магический кузен, книзл. Зверь не сводил с него янтарных глаз с золотистыми искрами и с нескрываемым голодом следил за каждым его движением. Локхарт к животным был равнодушен. Ни собаки, ни кошки, ни даже канарейки у него отродясь не водилось. Животное представляло для него ценность исключительно в виде мяса на тарелке, а ни кошки, ни собаки на эту роль явно не годились. Хотя в некоторых странах… Мысль мелькнула — и тут же была отброшена с содроганием. К тому же бутерброд был совсем невелик — Гилдерою едва хватало самому, и делиться с незваным гостем он не намеревался ни в малейшей мере. Он проглотил ещё один кусочек, а затем — вопреки собственным принципам, словно повинуясь какому-то наваждению, изумлённый собственным порывом — почесал пришельца за ухом и протянул ему часть сэндвича. Он налил в тарелку немного воды — молока не нашлось. Кот потёрся о его ладонь, тихо мурлыкнул в знак признательности, поел и попил с поразительной аккуратностью, не оставив ни крошки, ни единой капли, после чего легко спрыгнул со стола и направился к кровати, где вытянулся во весь рост с видом существа, с достоинством исполнившего свой долг. Локхарт вздохнул и, смирившись с очевидным, лёг рядом — отдых был ему необходим. День выдался бесконечным и изнурительным. Сон пришёл глубокий, без привычных ночных кошмаров, хотя под утро ему приснился слон, устроившийся прямо на его груди и мурлычущий — ощущение тягостное и вместе с тем странно умиротворяющее. На рассвете он открыл глаза и сразу встретил пристальный, пронизывающий взгляд книзла, восседавшего у него на груди. Когти животного слегка впивались в кожу — зверь мерно переминался, как это свойственно всем кошкам на свете. Гилдерой поднялся и приступил к первому дню в этом новом для него мире: старые библиографические карточки, которые предстояло переписать, пыльные книги, ожидавшие сортировки, стеллажи, требующие должного ухода. Молчаливый спутник, которого он в итоге нарёк Пушком, следовал за ним повсюду, точно тень. Его ненавязчивое присутствие не создавало никакого дискомфорта — с ним Локхарту не приходилось ничего изображать, и это было по-своему успокоительно. *** Время текло: сначала медленно — день, другой, — а потом сорвалось в галоп, как курьерский поезд. Незаметно миновал целый месяц, а Гилдерой, затянутый в тяжёлую, изматывающую рутину, так и не почувствовал этого. Он существовал будто в бесконечном вязком сне — застрявший, как муха в янтаре. Тонул, как лодка с пробоинами по всему борту, не отдавая себе в этом отчёта, всё глубже погружаясь в болото серых будней, где вчера ничем не отличалось от завтра, а сегодня расплывалось в неуловимое марево. Из этого оцепенения его выдернул глухой удар — книга упала прямо на голову. Резкая, внезапная боль мгновенно вернула его в реальность. Гилдерой поднял взгляд, ещё не совсем придя в себя, и наткнулся на янтарные глаза виновника, взиравшего на него с холодным безразличием. Пушок как ни в чём не бывало прогуливался по верхним полкам — это он уронил гримуар и не выказывал ни тени раскаяния. Можно было подумать, что он сделал это намеренно. Мужчина потёр макушку, где уже набухала шишка, машинально подхватил книгу, намереваясь поставить её на место — и вдруг замер. Что-то щёлкнуло внутри. Этот нелепый, досадный случай словно разогнал туман в голове. Что он вообще делает? Откуда взялась эта апатия? Куда подевались его воля и изобретательность? Неужели эта ничтожная работа и убогая комната окончательно сломили его, низвергнув в бездну личностного краха, дна которой он наконец достиг? Благодаря Мерлину — а может быть, Пушку — он всё же пробудился. Теперь ему оставалось лишь оттолкнуться от этого дна и рвануть вверх, к поверхности. И, Мордред и Моргана! Он был твёрдо намерен это сделать. Значительно более уверенной, почти военной походкой Гилдерой направился к скромному убежищу, служившему ему спальней, не замечая, что в руке он по-прежнему крепко сжимал книгу — посланницу судьбы в облике Пушка. Он машинально положил её на стол, облачился в тёплое пальто — январская стужа не располагала к легкомыслию в выборе одежды — и, взяв палочку и кошелёк, впервые с тех пор, как поселился в этом хранилище знаний, переступил порог пыльных библиотечных стен. Первым пунктом его маршрута стал банк «Гринготтс», где он обменял несколько галлеонов, полученных в счёт первого жалованья помощника архивариуса, на британские фунты. Он намеревался совершать покупки в маггловских магазинах, прекрасно сознавая, что цены там несравнимо скромнее, нежели в аналогичных заведениях для волшебников. Без лишних колебаний он направился в лондонские кварталы обычных людей за покупками: фрукты, готовые блюда, которые достаточно разогреть заклинанием — долгожданное разнообразие после безвкусных обедов в столовой по месту работы. Корм и молоко для своего — не будем стесняться слов, скажем прямо — СВОЕГО книзла, плюс блокнот, карандаши и ручки. Напоследок он позволил себе трату, почти непростительную для библиотечного работника. В подростковом отделе супермаркета его взгляд за книгу с яркой обложкой: девушка, парящая в воздухе верхом на огромном контрабасе. (1) *** Гилдерой вернулся домой: щёки горели от зимнего мороза, руки были заняты покупками, а прогулка явно пошла ему на пользу. Он уже мысленно предвкушал плотный ужин, тихий вечер с книгой и привычную благодарность Пушка — неизменно окрашенную королевским высокомерием. Пушок тем временем вольготно раскинулся посреди шаткого стола. Как и все кошки, он, казалось, был рождён именно для того, чтобы занимать самые неподходящие поверхности. Голова его лениво покоилась на книге, которую Гилдерой впопыхах бросил там и давно забыл. Локхарт без лишних слов согнал книзла со стола — животному, пусть даже волшебному, там не место — а потом, уступив мимолётному укору совести, почесал его за ухом в знак примирения. Лишь после этого он заметил книгу, подсунутую судьбой с присущей ей иронией через посредничество кота. Разочарование пришло мгновенно: перед ним лежали «Сказки Барда Бидля» — единственное художественное произведение волшебного мира, которое он перечитывал столько раз, что знал наизусть каждую строчку. В приступе раздражения он уже готов был швырнуть его на пол, когда взгляд зацепился за нечто необычное: в отличие от прежде виденных экземпляров — дешёвых и невзрачных — этот был обтянут потёртой зелёной кожей с тонкими серебряными уголками, а корешок украшала изысканная позолота сусальным золотом. Книга выглядела весьма старинной. Неужели перед ним первое, самое первое издание «Сказок» — пятнадцатого века? Если так, Локхарт держал в руках подлинную жемчужину, заветную мечту любого библиофила. Пальцы с величайшей осторожностью раскрыли том — слишком резкое движение могло нанести непоправимый урон этому антиквариату. К немалому изумлению, он не обнаружил никаких следов ветхости: слегка пожелтевшие пергаментные страницы сохранили удивительную прочность, а тексты с великолепными иллюстрациями отличались поразительной чёткостью. Гилдерой с восхищением листал фолиант, задерживаясь на роскошных рисунках и пышно украшенных заглавных буквах, открывавших каждую историю. Затем вернулся к началу — он решил внимательно перечитать каждую строку, дабы отыскать расхождения с известными ему поздними версиями. Разницу он нашёл, и она оказалась ошеломляющей. Он откинулся на спинку стула, охваченный тихим, но неудержимым смехом, и раз за разом перечитывал записку, вложенную в конверт, прикреплённый к титульному листу. «Дорогой друг! В день твоего рождения позволь мне преподнести тебе этот скромный дар вместе с моими пожеланиями счастья и неизменно доброго расположения духа! Зная твою склонность к остроумным розыгрышам, я дарю тебе этот сборник рассказов, написанный твоим верным другом — мной самим — и основанный на различных маггловских преданиях и древних легендах нашего мира. Книга состарена при помощи соответствующего заклинания, так что ты с лёгкостью сможешь представить её тем закоснелым педантам из учёных кругов, которые столь упорно отвергали твои изыскания, почитая твои исторические и филологические труды лишёнными всякого основания. Я нисколько не сомневаюсь, они и не заподозрят, что их обвели вокруг пальца. Твой преданный друг, Канопус Блэк (2), 16 мая 1890 года». Локхарт не верил своим глазам. Эти прославленные сказания, якобы уходящие корнями в седую древность, оказались не чем иным, как грандиозной, скрупулёзно выстроенной мистификацией — блестяще задуманным обманом. Он был потрясён: этот Канопус Блэк был фальсификатором ничуть не менее искусным, чем сам Гилдерой, а быть может, и превосходящим его. Это открытие, точно семя, упавшее на благодатную почву, дало ростки в изворотливом и неугомонном уме Локхарта, породив зачаток идеи. Он ощущал лёгкое покалывание в кончиках пальцев, убеждённый, что одного-единственного дополнительного толчка будет достаточно, чтобы наконец нащупать тот выход, который он так долго искал. Вдохновение пришло к нему из совершенно неожиданного источника: подростковой книги, приобретённой по наитию, — «Таня Гроттер и волшебный контрабас», написанной российским писателем, о котором Гилдерой прежде никогда не слышал. Открытая поначалу лишь ради развлечения, она постепенно захватила его целиком, и он незаметно для себя поддался обаянию приключений юной ведьмы в «Тибидоксе» — русской школе магии, — искренне восхищаясь творческой смелостью и дарованием автора. Однако по мере того, как страницы сменяли одна другую, в нём крепло убеждение: этот роман не мог быть чистым вымыслом. Автор, вне всяких сомнений, был либо волшебником, либо сквибом. Дочитав книгу и закрыв её, Гилдерой потянулся и улыбнулся — впервые по-настоящему. Теперь он знал, что ему делать. Он напишет роман для маглов — о маленьких английских волшебниках. История будет опираться на реальные факты, и не важно, что многие подробности ему неизвестны: его неукротимое воображение с лихвой восполнит этот пробел. Разумеется, его могли бы обвинить в нарушении Международного статута секретности. Тем не менее, как наглядно показал русский автор, подобный шаг был сопряжён с ничтожным риском. А если Локхарт дополнит всё это заклинанием «Гламур», парой ловких «Конфундо» и Зельем Полинектар — действия, разумеется, не одобряемые, но и не преследуемые по законам волшебного сообщества, тем более когда речь идёт об обычных людях, — риск будет устранён полностью. Волшебники, впрочем, мало интересовались творчеством неволшебников, однако на всякий случай он решил взять псевдоним. Он схватил перо, придвинул блокнот и — под загадочным взглядом Пушка, в котором смешались насмешка и добродушие, — принялся писать.

Гарри Поттер и философский камень

Роман

Автор Дж. К. Р.

Примечание: (1) Таня Гроттер и магический контрабас. Автор : Д.А.Емец. - Авторский произвол: Локхарт не мог приобрести эту книгу, поскольку она была опубликована только в 2002 году. (2) Канопус Блэк — вымышленный персонаж, придуманный мной, чьё имя следует семейной традиции семьи Блэков, которые называли своих детей в честь звёзд. Канопус — самая яркая звезда в южном созвездии Киля.