"Орхидеи под февральским солнцем"

Юки медленно шла по школьному коридору, ловя на себе косые взгляды. Некоторые даже не скрывали своего любопытства. Юки, конечно, училась в школе всего неделю, но уже настолько свыклась, что косые взгляды казались ей чем-то диким. «Это из-за моего цвета волос?» — растерянно подумала девушка, теребя светлую прядку. Юки знала, что альбиносы могут выделяться в толпе из-за своего цвета волос, но не считала это чем-то отвратительным. Брат всегда бережно, с безумной любовью относился к волосам младшей. Иногда ей даже казалось, что он больше любит ее волосы, чем ее саму. Но большинство японцев по природе своей были брюнеты. Конечно, в школьном коридоре не редко можно было встретить и блондина, но натуральным этот цвет был у немногих. А вот белый цвет — большая редкость, даже в наш современный век, когда можно покрасить волосы на любой цвет и лад… Юки впервые за долгое время захотелось скрыть, перекрасить свой цвет волос. Но не подав вида, она бойким, уверенным шагом направилась в класс. Дверь в кабинет открылась, и сидящий на дальнем подоконнике Баджи заметил светлую макушку, недовольно пытающуюся пробиться сквозь толпу школьников к своему месту. Майки позабавленно хмыкнул, глядя на то, как девушка пыталась протиснуться к своему месту — даже по сравнению со среднего для японцев роста одноклассниками, Юки, со своими метр сорока восьмью, была умилительно маленькой. Парень потёр сонные глаза. Жёлтый электрический свет неприятно бил в глаза, но от ее белых волос, отражаясь, он заставлял ее сиять как солнышко, внезапно появившееся среди пасмурного небо, одним своим существованием исправляя все проблемы. Юки наконец-то выбралась из толпы и направилась к своей парте, где собрались друзья. Улыбка медленно сползла с ее лица, и Юки стала больше похожа на маленькую хмурую тучку. — Ты сегодня поздно, — заметил Дракен. — Рождённая спать, вовремя вставать не будет, — съязвила младшая. Дракен в недоумении всплеснул руками. Он не понимал, неужели так сложно вовремя встать и просто отсидеть положенное время в школе. Ладно домашку, но это… — Доброе утро, Белоснежка, — улыбнулся Баджи, показывая острые клыки. — Утро добрым не бывает, Клыкастик, — специально выделяя последнее слово, ответила Юки, обнимая парня в ответ. — Как спалось? — поинтересовался Майки, нежно обняв девушку. — Прекрасно! — воскликнула Юки, — от того ужасней было пробуждение, — высказала она. Кажется, кто-то сегодня совершенно не выспался и встал не с той ноги. Хотя, судя по настрою Фукуи, «та» нога вряд ли вообще существовала. — Ты хоть сделай вид, что люди тебе не настолько противны, — хмыкнул Кен. — Садись, Принцесса, — сказал Баджи, отодвигая стул. — Благодарю, — сказала Юки, сделав шутливый реверанс, и заняла свое законное место. Девушка села и откинулась спиной на подоконник, покачиваясь на стуле, болтая в воздухе левой ногой. — Клыкастик, сними ты уже эти очки, — не выдержала девушка. — А что? Майки сказал, что я так выгляжу умнее… Девушка искренне и заливисто расхохоталась. — Дурашка, почему ж Майки сам их не наденет? — девушка подцепила очки с носа парня и надела их Майки, — скажи, мне кажется он поумнел… Компания разразилась смехом, пока Дракен фоткал смешные гримасы Манджиро. Баджи даже несколько расстроился. Заметив это, Юки снисходительно потрепала его по голове: — Не грусти, помогу я тебе с домашкой, — улыбнулась девушка. — Правда? А давай сегодня? — поверив в себя, нагло предложил парень. — Хорошо, сегодня так сегодня, — согласилась она, садясь обратно. Баджи, сидящий сзади, подхватил длинную прядь серебристых волос, теребя ее в руках. Ее волосы пахли ванилью и светились солнцем. Он заправил свисающие волосы девушке за ухо. — Всю ночь каталась на байке? — вслух произнес свою догадку Кейске. — Как ты узнал? — удивлённо спросила девушка, оборачиваясь. — У тебя губы обветрились и кончики ушей до сих пор красные, — тепло улыбнулся он. Прозвенел звонок на урок, и друзьям пришлось расстаться. Майки, не скрывая собственнического тона, резко пододвинул к себе стул с Юки и чуть ли не силой развернул её лицом к парте — будто если она хоть на секунду посмотрит в другую сторону, кто-то тут же её утащит. Начался урок нудный математики. Цифры, буквы, какие-то палочки… Спустя пару минут на парту шлёпнулся небольшой клочок бумаги. Юки вскинула глаза — и тут же закатила их: сидящий через парту впереди парень весело отсалютовал ей и подмигнул. Выглядел он, может, и достаточно смазливо, но для Юки это сейчас было как лишний шум в голове. Она развернула листочек: «Привет, Юки. Меня зовут Джун)» Юки фыркнула, достала из пенала лавандовый стикер и, не раздумывая, быстро нацарапала: «Приятно познакомиться». Через некоторое время на парту снова шлёпнулся кусочек тетрадного листа. «Может, прогуляемся после уроков? Ты милая)» Майки молниеносно выхватил записку из-под пальцев Юки. Пробежав глазами по строчкам, он резко нахмурился, и в груди что-то неприятно ёкнуло. — Да он же с тобой флиртует! — рявкнул он, не в силах сдержать вспышку ревности. — Успокойся, — Юки толкнула его локтем в бок, да так, что он едва не пошатнулся. — Это просто акт вежливости. Или ты хочешь, чтобы я вообще ни с кем не разговаривала? Майки раздражённо фыркнул, скомкал бумажку с такой силой, будто хотел стереть её из реальности, и демонстративно швырнул в мусорку позади. Возможно девушка была права, ему претила одна только мысль, что на нее посмотри кто-то еще. Юки только закатила глаза, оторвала новый листочек и быстро черкнула: «У меня сегодня встреча, может, как-нибудь в другой раз?» Скоро снова прилетел ответ. Майки перехватил бумажку прямо в воздухе, на глазах у Джуна показав тому не самый приличный жест. Через пару минут на стол вновь спланировал клочок бумаги, но в этот раз Юки оказалась быстрее — схватила его раньше, чем Майки успел дёрнуться. «Свидание?» «Нет, просто дружеская встреча», — написала Юки, метнув быстрый укоризненный взгляд на Майки. Тот сидел, сжав кулаки, и смотрел куда угодно, только не на неё. Она перебросила записку обратно. Раздался глухой стук мела по доске. — Юная леди, я вам не мешаю? — язвительно спросил преподаватель. — Мешаете, — без тени смущения отрезала Юки, вскинув подбородок. — Я пытаюсь сосредоточиться, а тут эти бумажки летают, как осенние листья. Учитель фыркнул и кивком головы велел ей выйти к доске. Юки встала, одёрнула юбку, а потом, будто назло всей этой суете, небрежно закрутила волосы в неряшливый пучок. Поднявшись на кафедру, она с нарочитой ленцой расписала решение уравнения, будто делала одолжение самой Вселенной. Закончив, громко щёлкнула мелом и показательно отряхнула руки, словно сбрасывая с себя всю эту скуку. — Можешь садиться, но чтоб больше такого не было, — строго заметил учитель. — А оценка какая? — тут же вскинулась Юки, сверкнув глазами. — Пять… — помедлив и явно скрепя зубами, ответил он. Когда Юки с победной ухмылкой плюхнулась на своё место, то увидела, что Майки сидит злой как чёрт — будто весь мир сговорился ее сегодня бесить. На парту вновь спланировала бумажка. «Вы встречаетесь?» — Что ты ему написал?! — вспыхнула Юки, покраснев то ли от возмущения, то ли от того, что вся эта сцена выглядела до нелепого драматично. — Что надо, — буркнул Майки, раздражённо отворачиваясь и скрещивая руки на груди. В это время Джун выжидающе наблюдал за развернувшейся сценой. То, как Юки замахала руками, отчаянно отрицая всё подряд, вызвало у него лёгкую улыбку. Он тут же снова что-то нацарапал и перебросил: «Это мой номер. Напиши, когда будешь свободна, может, прогуляемся)» Юки слабо улыбнулась, но в этой улыбке читалась усталость от всей этой бесконечной суеты. Она зевнула и, сдавшись, улеглась на парту, прикрыв глаза: хотелось просто вычеркнуть из жизни оставшиеся двадцать минут урока. Когда она затихла, Майки, сначала сидевший неподвижно, будто окаменев, вдруг забеспокоился. Он медленно повернулся, посмотрел на неё — и злость в его глазах растаяла, сменившись чем-то тёплым и тревожным. Увидев, что Юки уснула, он тихо выдохнул, будто только сейчас смог снова дышать. Осторожно придвинул её стул чуть ближе к себе и, не задумываясь, приобнял — не крепко, а так, чтобы она чувствовала, что рядом кто-то есть. И сидел так, согревая её своим теплом, пока урок тянулся дальше.

***

Юки с Баджи развалились на полу среди разбросанных вещей в его спальне, делая домашку. Стол давно уже был завален учебниками двух школьников в перемешку с пустыми упаковками лапши быстрого приготовления и жестяными банками из-под газировки. В комнате было тихо, поэтому ребята сразу услышали, как в замке повернулся ключ, и в дом вошли. — Кейске, я дома! Парень мгновенно вскочил на ноги. — Мама вернулась, — улыбнувшись, сказал он, выходя из комнаты. — Уже так поздно? — Юки недоуменно бросила взгляд на окно, за которым уже стемнело, и загорелись уличные фонари. Баджи вышел в коридор, чтобы встретить свою маму. Юки тихонько, ступая на одних носочках, последовала за ним. — Привет, мам, — уж как-то слишком радостно сказал он, забирая у женщины пакеты, — я сегодня не один, — подмигнул он матери, зная, как та любит девушку. — Чтоо?! — воскликнула Рёко, но сын быстро прошмыгнул на кухню. Из-за стены выглянула белая макушка, после чего показалась Юки. Она медленно, несколько стесняясь, подошла ближе. — Здравствуйте, — поздоровалась она, пока шокированная женщина продолжала на нее смотреть в непонимании. — Юки! Девочка моя! — взволнованно воскликнула Рёко, чуть ли не плача, заключая девушку в крепкие объятия. — Тетя, вы меня задушите, — взмолилась девушка, легонько похлопав ее по плечу. — Сколько раз просила не называть меня так, я не настолько старая — проворчала старшая, снимая верхнюю одежду. — Ох, я сейчас приготовлю ужин, и мы все вместе поедим, — сказала она, направляясь на кухню. — Мам, мы хорошо пообедали, — возмущённо протянул Кейске. — Пообедали они, — ворчала женщина, — ты посмотри какая Юки худенькая! — Да, я бы, наверно, не отказалась поесть… — все же согласилась Юки, чтобы не злить тетю. Вместе они довольно быстро управились с приготовлением пищи, а шумные разговоры после долгой разлуки и музыка из колонки будто пытались заполнить ту тишину, к которой Юки уже начала привыкать в своём одиночестве. И вскоре уже перед каждым стояла тарелка с горячей едой — аромат был такой родной, такой уютный, что у Юки на мгновение перехватило дыхание. — Мам, ты мне никогда столько не готовишь, но стоило Юки прийти в гости — и у нас целый стол! Вон даже конфеты достала! — совсем по-детски возмущался Баджи. — Потому что ты здоровый лось! — заворчала женщина, отвесив сыну лёгкий подзатыльник, а потом, смягчившись, тепло улыбнулась: — Так и быть, приготовлю тебе завтра что-нибудь вкусненькое. — Юки, ты творишь с ней что-то невероятное! Приходи чаще, а? — Кейске, я могу и передумать! — Ладно-ладно, — капитулировал парень, после чего компания весело рассмеялась. У Юки появилось чувство, что она снова за столом в кругу семьи, и от этой иллюзии на сердце повисла светлая, но такая горькая печаль. Она скучала — сильно, до дрожи, до того самого тянущего ощущения под рёбрами, когда хочется просто уткнуться кому-то в плечо и прошептать: «Заберите меня обратно». Ей не хватало не каких-то великих вещей, а самых простых: маминого ворчания по утрам, папиного спокойного голоса, даже этих бесконечных семейных перепалок, в которых всегда чувствовалось: тебя любят, ты на своём месте. Когда с едой было покончено, Рёко взглянула на часы, покачав головой. — Уже поздно, может, у нас останешься? — спросила она у гостьи, и в её голосе прозвучала не просто вежливость, а та самая тихая, бережная забота, которую Юки так боялась потерять. — Да, пожалуй, так будет лучше, — не задумываясь, согласилась та, будто цепляясь за эту возможность хоть ещё немного побыть там, где о ней думают. — Правильно, нечего бродить по тёмным улицам… — пробормотала Рёко, а сама незаметно покосилась на Юки — так, чтобы не смутить, но убедиться, что с девочкой всё в порядке. — Ох, тогда мне стоит прибраться! — спохватившись, вскочил Баджи и побежал к себе. Девушки дружно рассмеялись, но Рёко почти сразу снова стала серьёзной. Она грустно поглядела на младшую. Она слышала новости и очень переживала за девушку, ведь в них не упоминалось ровным счётом ничего о том, что стало с детьми. Эта неизвестность терзала её, как незаживающая царапина. — Тебе не надо позвонить домой? — всё же спросила она, стараясь говорить спокойно, но в голосе невольно проскользнула тревога: вдруг кто-то там ждёт, вдруг кто-то волнуется… «Не осталась же девочка одна? Да у неё и старший брат тоже, отдельная персона, конечно…» — взволнованно подумала Рёко, и ей вдруг захотелось не просто спросить, а обнять Юки и сказать: «Если тебе некуда звонить — ты можешь считать этот дом своим». — Нет, — коротко ответила Юки, и в её глазах проскользнуло нечто тёмное, неуловимое — будто на секунду приоткрылась дверь в ту самую пустоту, которую она так старательно прятала за улыбкой. — Ну тогда располагайся, чувствуй себя как дома! — сказала Рёко, убирая со стола грязную посуду, но делала она это нарочно медленно, чтобы рядом с Юки всё ещё кто-то был, чтобы тишина не успела её настигнуть. — Спасибо за ужин, тётя, — сказала Юки, направляясь к Баджи, и голос её чуть дрогнул на слове «тётя» — так, будто ей было одновременно и горько, и невероятно тепло от того, что её здесь так принимают. — Просила же так не называть, — пробубнила себе под нос Рёко, чем вызвала улыбку на лице младшей, но сама при этом едва заметно вздохнула, пряча за ворчанием своё желание просто быть для Юки тем самым человеком, к которому можно прийти, когда мир становится слишком тяжёлым. Юки вернулась в спальню друга, который в суматохе пытался раскидать вещи по углам, будто хотел спрятать весь свой мир от чужих глаз. Тёплый свет лампы ложился на стол золотистыми пятнами, а за окном уже давно стемнело, и город мерцал далёкими огнями, будто рассыпанные звёзды. В комнате пахло корицей и чем-то домашним, таким простым и нужным, что хотелось просто сидеть и никуда не уходить. Баджи молча пододвинул к Юки кружку с чаем — ту самую, с отбитым краешком, которую она всегда выбирала. — Держи, остынет, — буркнул он, будто оправдываясь за заботу, и тут же отвернулся, будто смутился собственного жеста. Но краем глаза всё равно следил, как она обхватывает кружку ладонями, как чуть улыбается, когда делает первый глоток. И в этот момент что-то внутри него тихо шевельнулось — то самое, давно спрятанное, почти забытое чувство, которое он столько времени старательно запихивал куда-то в дальний угол. Оно возвращалось не вспышкой, не громом, а так, по-тихому, как рассвет: сначала едва заметная полоска света, потом всё больше и больше, пока не заливает собой всё вокруг. Он вдруг поймал себя на мысли, что запоминает каждую мелочь: как у Юки от горячего чая чуть розовеют щёки, как она смеётся негромко, прикрывая рот ладонью, как поправляет прядь волос привычным движением, будто и не было между ними всех этих долгих дней тишины. И от этой собранной по крупицам картины становилось одновременно и тепло, и немного страшно — потому что он начинал понимать: он не просто рад её видеть. Он скучал. А Юки подняла глаза, встретилась взглядом с Баджи — и в этом взгляде было столько доверия, столько тихой радости, что у него на секунду перехватило дыхание. И он вдруг понял: ему хочется делать так снова и снова — греть ей чай, подкладывать на тарелку что-нибудь повкуснее, ловить её улыбки и хранить их где-то внутри, как маленькие огоньки, чтобы не дать себе снова забыть, как выглядит настоящее тепло. Допив чай, девушка немного помялась, ерзая на стуле, теребя край школьной юбки, и в этом её жесте было столько неловкой уязвимости, что у Баджи что-то тихо дрогнуло внутри. Он замер на секунду, поймал её взгляд — и вдруг вся эта суета стала неважной. — Можешь одолжить мне одежду? — тихо попросила она. — Оу, конечно, — отозвался он, и голос прозвучал чуть мягче, чем он сам ожидал. Баджи распахнул шкаф, будто искал не просто вещи, а способ показать: «Ты здесь в безопасности». Он порылся среди футболок и толстовок, пока не выудил чёрные шорты и белую футболку с красной надписью на английском — надписью, смысла которой он и правда не знал. Юки тихо хихикнула, и этот звук, лёгкий и тёплый, будто разогнал тени в комнате. — Это самое маленькое, что у меня есть, — сказал он, протягивая ей одежду, и хмыкнул: — Мама в прошлом году купила, а она оказалась мала. — Спасибо! — воскликнула Юки, и в её «спасибо» было столько искренней радости, что Баджи невольно улыбнулся. Она, проходя мимо, ловко выцепила карандаш из пенала — привычное движение, такое домашнее, что на секунду ему показалось: она всегда была здесь, в его комнате, среди этих разбросанных вещей. — Ванна справа по коридору, — крикнул он ей вслед. — Я помню… — донёсся её голос, и в нём прозвучало что-то очень личное: не просто знание дороги, а память о том, как этот дом понемногу становился для неё своим. Когда звук падающих капель в ванной стих, Баджи уже закончил прибираться и нашёл фильм на вечер. Он старался не думать о том, как сильно ему хочется, чтобы этот вечер не заканчивался. Через несколько минут в комнату зашла Юки — в его одежде, с волосами, небрежно собранными в пучок и закреплёнными тем самым карандашом. Баджи улыбнулся, и улыбка вышла не насмешливой, а тёплой, почти бережной. Юки утопала в его вещах: шорты прикрывали худые коленки, а ворот футболки то и дело съезжал с плеча, обнажая тонкую линию ключицы. И в этой её неловкой хрупкости было что-то такое, от чего у него сжималось сердце. — Ну чё ты? Полторашка ты моя, иди сюда, — Баджи похлопал по кровати рядом с собой, — Или не доросла ещё? — хмыкнул он, пряча за привычной насмешкой то, как сильно он рад её видеть. — Да доросла я, доросла, — возмутилась Юки, садясь рядом, но в голосе её не было обиды, только весёлое упрямство, которое он так любил, — Почти… Баджи рассмеялся, и тут же в него прилетела его же подушка — лёгкий, родной жест, от которого на душе становилось светлее. Он включил фильм на мониторе, стоявшем на столе напротив. Кадр замер на тревожной тишине, и тут Юки прошептала, копируя интонацию героя: — Там есть кто-нибудь? — Да, я здесь, на кухне. Будешь бутерброды? — тут же ответила она от лица второго персонажа, и они оба рассмеялись — громко, до слёз, так, что даже стены, казалось, улыбались вместе с ними. Слушать её скептичные комментарии к фильму было до смешного забавно. Они спорили на банку сока, кто окажется убийцей, перебивали друг друга, выдвигали нелепые теории и снова хохотали. В эти минуты весь остальной мир будто исчезал, оставляя только тёплую полутьму комнаты, мерцающий экран и её голос — такой живой, такой нужный. Фильм уже близился к развязке, когда Юки, тихо сопя, незаметно съехала ему на плечо. Несколько минут Баджи сидел, не шевелясь, будто боялся спугнуть этот тихий момент. Он недоуменно, но с какой-то трепетной осторожностью смотрел на девушку, чувствуя, как в груди разливается странное, давно забытое тепло. В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в комнату заглянула Рёко. Свет из коридора лёг золотистой полосой на пол, но Баджи тут же прикрыл Юки, защищая её от резкого света, от всего, что могло потревожить её сон. — Тсс… — прошептал он, и в этом «тсс» было столько заботы, что Рёко тихонько рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить Юки. — Спокойной ночи, — подмигнула она сыну, прежде чем закрыть дверь, и в её улыбке читалось: «Я вижу, как ты о ней переживаешь. И это хорошо». Фильм закончился, титры поползли вверх, но Баджи этого почти не замечал. Он аккуратно, стараясь не потревожить, уложил Юки на свою кровать и накрыл тёплым одеялом. Его движения были медленными, почти ритуальными — будто он боялся, что если поспешит, то всё исчезнет, как сон. Он осторожно вытащил карандаш, и её волосы рассыпались по подушке мягкими волнами. Запах ванили, цветочного мыла, чего-то неуловимо домашнего окутал пространство — и в этом запахе было столько уюта, столько жизни, что у него на секунду перехватило дыхание. Баджи поправил упавшую на лоб белую прядь, и в этот миг ему показалось, что время замедлилось. Он был готов поклясться, что смотреть на это снежное чудо можно вечно — на её ресницы, чуть подрагивающие во сне, на едва заметную улыбку, будто ей снилось что-то хорошее. Он уткнулся носом в её волосы, вдыхая этот запах, такой сладкий и такой бесконечно дорогой, и оставил лёгкий, едва ощутимый поцелуй за её ухом. — Спи сладко, Принцесса… — прошептал он так тихо, что, кажется, даже комната затаила дыхание, оберегая этот момент. И в темноте, пока дом засыпал, в груди Баджи медленно, но уверенно разгоралось то самое чувство — не внезапное, не громкое, а тихое, как свет ночника в детской: оно возвращалось по крупицам, через каждую мелочь, через каждый её жест, через каждый их смех. И он вдруг понял: он не просто рад, что она здесь. Он скучал по этому теплу так сильно, что теперь боялся его потерять.