Горечь Хваран

Подвал в Каннаме. Если спуститься по лестнице за неприметной дверью между кофейней и магазином косметики, попадёшь в другое измерение. Никакого K-pop из динамиков, никаких милых вывесок. Бетонные стены, приглушённый свет, охранники в чёрном у входа. Казино «Чосон» – главная точка Хваран в центре Сеула. Здесь играют по-крупному: политики, бизнесмены, звёзды, которые хотят спустить деньги без лишних глаз. Обычно в это время – около одиннадцати вечера – зал гудит: крупье раздают карты, фишки стучат о столы, бармен смешивает коктейли, девушки в вечерних платьях развлекают гостей. Но сегодня тихо. Музыку выключили. Посетителей вежливо, но настойчиво попросили уйти ещё час назад, пообещав компенсацию. Остались только свои. Горели стоит у центрального стола для баккара. Ей двадцать один, и она глава одной из самых опасных банд Сеула. Длинные фиолетовые волосы – крашеные, свой натуральный цвет она не помнит уже лет шесть – собраны в низкий хвост. Белая рубашка, чёрные брюки, никаких украшений, кроме серебряной цепочки на шее, которую не видно под воротником. Татуировка гибискуса на левом предплечье – цветок с мечом внутри – выглядывает из-под закатанного рукава. Эту татуировку носят все старшие офицеры Хваран. У Лизы она появилась в девятнадцать, когда она заняла место отца. Перед Горе на коленях стоит мужчина. Лет сорок, дорогой костюм-тройка от Versace, теперь испорченный – пиджак порван на плече, рубашка в пятнах пота и крови из разбитого носа. Часы на запястье – Rolex, фальшивый, как и всё в этом человеке. Его зовут Ким Минсок, он работал на Хваран бухгалтером в казино. Работал три месяца. И три месяца воровал. Лиза смотрит на него без капли жалости. В её руке – стакан воды. Она сделала глоток, поставила стакан на край стола и теперь просто ждёт. Молчание давит сильнее крика. – Расскажи ещё раз, – говорит она наконец. Голос тихий, спокойный, почти ленивый. Как будто она просит повторить прогноз погоды. – Госпожа Горенская... – Ким Минсок запинается, глотает воздух. – Я всё объясню. Это недоразумение. Я просто брал взаймы, я собирался вернуть... – Ты брал взаймы, – повторяет Лиза. – У меня. Без моего разрешения. – У меня были проблемы. Семья, долги... – У всех проблемы. У моих бойцов семьи. У официанток в этом казино семьи. Они не воруют. Она делает шаг ближе. Её каблуки стучат по мраморному полу – единственный звук в тишине. Охранники у дверей замерли. Суа, правая рука, стоит у бара, сложив руки на груди, и молча наблюдает. – Сколько? – спрашивает Горенская. – Что? – Сколько ты украл. За три месяца. Точная сумма. Ким колеблется. Его глаза бегают – он пытается понять, что будет выгоднее: соврать или сказать правду. Он ещё не понял, что с Горе не работают ни ложь, ни правда. Работает только полное подчинение. – Шестьдесят два миллиона вон, – выдавливает он. – Но я могу всё вернуть! У меня есть сбережения, я продам машину... – Шестьдесят два миллиона, – произносит Лиза задумчиво. – За три месяца. Неплохой доход. Больше, чем я плачу своим лейтенантам. Она поворачивается к Суа: – Как ты его поймала? – Он подставил дилера, – Суа отлипает от бара и подходит ближе. – Пак с четвёртого стола. Парень новенький, работает всего месяц. Ким сказал ему, что это новая система выплат. Что казино тестирует схему. Пак идиот, поверил. – Пак где? – В подсобке. Охрана с ним. Горели кивает. Потом снова поворачивается к Ким Минсоку. – Ты не только украл у меня деньги. Ты ещё и подставил моего сотрудника. Который теперь будет наказан за тупость, хотя виноват-то ты. Она медленно опускается на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Теперь их лица совсем близко. Ким видит её глаза – карие, почти чёрные в тусклом свете. Видит лёгкую улыбку на её губах, от которой становится страшнее, чем от крика. – Знаешь, что я ненавижу больше всего? – спрашивает Горенская почти интимно, как будто делится секретом. Ким мотает головой. Он не может говорить – челюсть свело от ужаса. – Я ненавижу, когда меня считают дурой. Когда думают: «О, молодая девчонка, двадцать один год, она не заметит, она не поймёт, она будет орать и махать руками, а потом успокоится». Это обидно. Правда. Она берёт его за запястье. Движение плавное, почти нежное – как будто она хочет проверить пульс. Ким замирает. – Я не ору, – говорит Горе. – И не машу руками. Я делаю вот так. Хруст. Резкий, сухой, как сломанная ветка. Ким кричит – громко, животно, его голос срывается на визг. Он заваливается на бок, прижимая сломанную руку к груди. По лицу текут слёзы вперемешку с кровью из носа. Он пытается ползти к двери, но охранники преграждают путь. Лиза выпрямляется. На её лице – ничего. Ни гнева, ни удовольствия, ни отвращения. Она берёт со стола влажную салфетку и тщательно вытирает пальцы. – Шестьдесят два миллиона вычтут из твоей страховки, – говорит она буднично. – Если выживешь. Если нет – из страховки твоей семьи. – У меня дети... – хрипит Ким с пола. – Пожалуйста... – У всех дети. Ты думал о них, когда воровал? Она кивает охранникам: – Выкиньте его где-нибудь в Итэвоне. И дилера увольте. Нет, сначала избейте как следует, а потом увольте. Чтобы другим неповадно было слушать чужие сказки. Кима волокут к выходу. Его крики затихают за дверью. Горели отворачивается от стола, подходит к бару, наливает себе ещё воды. Никакого алкоголя на работе – это правило ещё с тех времён, когда отец напивался и бил её. Теперь алкоголь в её присутствии пьют только гости. Или враги. Перед смертью. – Босс. Лиза поднимает глаза. Суа держит телефон у уха и хмурится. Это плохой знак. Суа вообще редко хмурится – она из тех людей, которые шутят даже во время перестрелки. – Что? – спрашивает Горенская. – Только что поступил доклад. Конвой Мугунхва прошёл через наш сектор в Йонсане. В казино становится ещё тише. Даже охранники у дверей переглядываются. Горе ставит стакан на стойку – очень аккуратно, идеально ровно. Тот, кто знает её давно, понимает: когда Горенская ставит стакан без единого звука, жди кровавую баню. – Подробности, – говорит она. Суа подходит ближе. Она невысокая, с короткой стрижкой и вечно насмешливым взглядом. Но сейчас ей не до шуток. – Пять машин. Два внедорожника спереди, два сзади, грузовик в центре. Вооружённая охрана – человек пятнадцать, не меньше. Шли на высокой скорости, без номеров. Пересекли границу у моста Мапхо и ушли в сторону Инчхона. Наши посты заметили их слишком поздно, не успели перехватить. – Что за груз? – По данным наблюдателей – оружие. Ящики стандартные, заводская упаковка. Возможно, автоматы или винтовки. Может, что-то тяжелее. Лиза молчит. Она смотрит в одну точку на стене – туда, где висит карта Сеула с отмеченными зонами влияния. Хваран – восточная часть города, Мугунхва – западная. Граница проходит по реке и нескольким центральным районам. Стороны соблюдали её последние два года. Стычки, конечно, случались – без этого никак. Но чтобы вот так, нагло, через мост, через охраняемый сектор? Такого не было. – Они что, с ума сошли? – спрашивает Лиза в воздух. – Что значит «не успели перехватить»? Где были наши люди? – На посту у моста было двое. Против пятнадцати они не вытянули бы. – А резерв? А патруль? – Патруль был на другой точке. Резерв не подняли вовремя. Докладываю, как есть: прозевали. Горенская медленно выдыхает. Потом смотрит на Суа. – Кто отвечал за сектор? – Ён Сик. – Где он сейчас? – Здесь. Ждёт в коридоре. – Пусть войдёт. Через минуту в зал входит Ён Сик – парень лет тридцати, коренастый, с бычьей шеей и испуганными глазами. Он отвечает за патрулирование мостов. И сегодня он облажался. – Госпожа Горенская, – начинает он с порога, – это не моя вина. Их было слишком много, мы не ожидали... Горе поднимает руку. Ён Сик замолкает на полуслове. – Ты не ожидал, – повторяет она. – Конвоя из пяти машин. Который пересёк мост. Который был виден за километр. Ты не ожидал. – Они шли без предупреждения... – А должны были прислать открытку? «Дорогие Хваран, мы сегодня проедем через вашу территорию, пожалуйста, не стреляйте». Ён Сик опускает голову. Он знает: оправдания не работают. Лиза подходит к нему ближе. – Ты жив только потому, что я не убиваю своих за одну ошибку, – говорит она. – Но ты снимаешься с поста. Пойдёшь в охрану казино. На вход. Будешь проверять сумки у посетителей. Полгода. Если за это время не случится ничего плохого – вернёшься на патруль. Понял? – Да, госпожа. Спасибо. – Вон. Ён Сик исчезает за дверью быстрее, чем появился. Лиза снова поворачивается к окну. Ночной Сеул – море неона и теней. Башня Намсан подсвечена синим, вдоль Хангана тянется цепочка огней, где-то далеко гудит сирена скорой помощи. Обычная ночь. Но что-то изменилось. – Это не просто нарушение границ, – говорит она, глядя на город. – Это заявление. Суа подходит и встаёт рядом. – Похоже на то. Они же не могли не понимать, что мы заметим. – Конечно, не могли. Они хотели, чтобы мы заметили. Это провокация. – Зачем им это? Горели долго молчит. Потом качает головой. – Не знаю. Может, проверяют реакцию. Может, готовят что-то крупное. Может, Ниязбаева просто хочет посмотреть, как я отреагирую. Она поворачивается к Суа. – Собери людей. Всех, кто на смене, всех лейтенантов, всех старших. Через час здесь. У меня будет приказ. – Какой именно приказ? Лиза отходит от окна и идёт к столу, где всё ещё лежат карты баккара. Она смотрит на них секунду, потом смахивает на пол – карты разлетаются веером. – Каждый конвой Мугунхва на этой неделе должен гореть, – говорит она. – Каждая точка, где они хранят оружие. Каждый маршрут, по которому они что-то везут. Я хочу, чтобы Ниязбаева проснулась завтра и поняла: она сделала ошибку. – Это война, – говорит Суа. – Да. Война. – А если они нанесут ответный удар? – Пусть попробуют, – Лиза поднимает глаза. – Мы готовы. Мы всегда были готовы. Может, даже слишком долго ждали повода. Суа кивает и достаёт телефон – начинать сбор людей. Но прежде чем уйти, задаёт ещё один вопрос: – Что делать с Мугунхва в целом? Просто бить по конвоям или... – Мне нужно знать о Ниязбаевой всё, – перебивает Горе. – Где живёт, где бывает, с кем говорит, что ест, что пьёт, во сколько ложится спать. Всё, что можно узнать без прямого контакта. Я хочу понимать, с кем имею дело. – Я соберу досье. – И ещё, Суа. – Да? – Кто сегодня был на мосту? Двое, которые не смогли задержать конвой? – Пак и Чон. Молодые. – Премию им выпиши. Они сделали правильно, что не полезли под пули в одиночку. И передай: я ценю, когда мои люди умеют думать головой, а не только геройствовать. Суа удивлённо вскидывает брови, но не комментирует. Записывает в телефон. – Сделаю. Она уходит. Лиза остаётся одна в пустом казино. Охранники тактично отходят к дверям, понимая, что боссу нужно подумать. Она подходит к панорамному окну и смотрит на город. Где-то там, на западной стороне, в своём пентхаусе с панорамным видом, сидит Алёна Ниязбаева. Двадцать три года. Светлые волосы с каштановыми прядями. Говорят, она улыбается так, что даже враги на секунду забывают, зачем пришли. Говорят, от неё исходит свет. Горели фыркает. – Посмотрим, как ты светишься, когда горят твои склады. Она кладёт ладонь на холодное стекло. На той стороне – миллионы огней, миллионы жизней, миллионы ничего не подозревающих людей. И две мафии, которые с завтрашнего дня начнут рвать друг друга. В кармане снова вибрирует телефон. Сообщение с неизвестного номера. «Госпожа Горенская, добрый вечер. Надеюсь, ваш шулер не сильно испортил вам настроение. Конвой был вынужденной мерой, прошу прощения за беспокойство. Но маршрут через Йонсан был кратчайшим. Ничего личного. А.Н.» Лиза смотрит на экран. Потом на город. Потом снова на экран. – Ничего личного, – повторяет она. – Ну-ну. Она не отвечает на сообщение. Вместо этого идёт к выходу из казино, на ходу отдавая последние распоряжения охранникам: – Удвоить посты на мостах. Все грузы Хваран – только с усиленной охраной. И найдите мне человека, который знает кого-то из близкого круга Ниязбаевой. Мне нужна информация. Живо. Уже на улице, садясь в чёрный Ferrari, она позволяет себе короткую, злую усмешку. Сообщение от Ниязбаевой – это наглость. Это демонстрация силы. Это способ сказать: «Я здесь, я вижу тебя, и мне плевать на твои границы». Что ж. Она просила ада – она его получит. Машина срывается с места и исчезает в потоке ночного трафика. Где-то в центре Сеула, в круглосуточной аптеке, официантка из кафе напротив покупает таблетки от головной боли и гадает, почему сегодня так тихо. Она не знает, что через три дня квартал будет пахнуть гарью, а через неделю в новостях начнут мелькать заголовки о «странных взрывах в Инчхоне». Она вообще многого не знает. Но это и к лучшему. Война началась. И никто не знает, чем она закончится.