Il Divenire: Становление

Вторая неделя Дождь пришёл ночью. Не ливень — мелкая, нудная морось, которая оседала на камнях тонкой плёнкой и делала город скользким, точно рыба. К утру Флоренция посерела, съёжилась, спрятала свою открыточную красоту под низким небом. Туристы раскрыли зонты и стали похожи на стаю чёрных грибов, плывущих по течению узких улиц. Уилл забыл зонт в квартире и промок, пока добежал до университета. Лекция по истории итальянского права тянулась бесконечно. Профессор — сухой, как гербарий, старик в очках с толстыми линзами — бубнил о кодексе Наполеона и его влиянии на тосканское законодательство. Уилл пытался слушать, но в аудитории было слишком много людей. Студенты ёрзали, перешёптывались, рисовали в конспектах. Один, на ряд впереди, нервно крутил ручку и думал о ссоре с девушкой — Уилл чувствовал его обиду как свою. Другой, у окна, боролся со сном и проигрывал. Третий — рыжеволосая девушка с короткой стрижкой — смотрела на профессора с неприязнью, граничащей с отвращением, и Уилл невольно отметил, что профессор отвечает ей тем же, хотя не подаёт виду. К концу пары разболелась голова. Он вышел в коридор, прижался лбом к холодному стеклу и стоял так несколько минут, пока поток студентов обтекал его с двух сторон. — Грэм? Ты в порядке? Он обернулся. Марко — один из немногих студентов, которые пытались с ним заговорить на первой неделе, — смотрел с лёгким беспокойством. Марко был из тех людей, которым необходимо, чтобы все вокруг были счастливы. Это был не альтруизм, скорее тревожность, маскирующаяся под заботу. Уилл чувствовал его напряжение, как гул холодильника в тихой кухне. — В порядке. Голова. — У меня есть таблетки. Хочешь? — Нет, спасибо. Пройдёт. Марко кивнул и исчез, унесённый потоком. Уилл смотрел ему вслед и думал о том, как легко было бы подружиться с таким человеком — и как мало ему этого хотелось. Дружба требовала объяснений. Дружба требовала отвечать на вопросы. Рано или поздно Марко спросил бы, почему Уилл иногда замолкает посреди разговора и смотрит в пустоту. Почему вздрагивает, когда кто-то подходит сзади. Почему никогда не ест в столовой. И Уиллу пришлось бы врать или говорить правду, и оба варианта были одинаково плохи. Он оттолкнулся от окна и пошёл в библиотеку.

***

Библиотека университета была единственным местом, которое напоминало ему дом — не тот, который у него был, а тот, который он хотел бы иметь. Высокие потолки, длинные столы, лампы с зелёными абажурами. Здесь говорили шёпотом или не говорили вовсе. Здесь никто не прикасался друг к другу. Книги пахли пылью, временем и ещё чем-то — возможно, плесенью, но Уиллу этот запах казался успокаивающим. Он нашёл свободный стол в дальнем углу, подальше от окон, подальше от людей, и сел спиной к стене — привычка, которую приобрёл ещё в школе и от которой не смог избавиться до сих пор. Перед ним лежали книги: Блейлер, Крафт-Эбинг, пара учебников по криминалистике на итальянском, которые он читал со словарём. Итальянский давался тяжело — он понимал больше, чем мог сказать, — но письменный текст был проще. Он углубился в чтение и не заметил, как пролетел час. Потом ещё один. В библиотеке стало тише — студенты уходили на обед или по домам. За окнами по-прежнему моросило. Свет лампы падал на страницы жёлтым кругом, и в этом кругу было почти безопасно. Тень упала на страницу. Уилл поднял голову и увидел человека. Тот стоял у края стола — не слишком близко, но и не на безопасном расстоянии незнакомца, — и смотрел на книги. Вернее, на одну книгу. Блейлер. «Dementia Praecox». — Прошу прощения, — сказал человек. Голос был негромким, с лёгким акцентом, который Уилл не сумел опознать сразу. — Вы, кажется, взяли последний экземпляр. Уилл моргнул. Опустил взгляд на стопку. Действительно, Блейлер. Он взял его почти машинально, потому что профессор упомянул эту фамилию на лекции, и она показалась смутно знакомой — кажется, Блейлер был одним из первых, кто описал шизофрению, ещё до того, как она стала модным диагнозом. Уилл тогда подумал, что это может пригодиться для курсовой, и сунул книгу в стопку, не проверив, есть ли в библиотеке другие экземпляры. — Я не знал, что он последний, — сказал Уилл. Он взял книгу в руки, повертел, будто надеялся, что из неё выпадет ещё одна. — Я почти закончил. Если хотите, могу оставить на кафедре через час. Человек не двинулся с места. Вместо этого он чуть склонил голову — движение плавное, почти неуловимое, — и посмотрел на Уилла. Уилл почувствовал странное покалывание в затылке — не страх, не тревогу, а что-то среднее. Так бывает, когда входишь в комнату и забываешь, зачем пришёл. Или когда смотришь на слово, которое знал всю жизнь, и вдруг понимаешь, что оно выглядит неправильно. Незнакомец был молод — может быть, двадцать семь, может, чуть больше. Тёмные волосы, зачёсанные назад без лака и жеманства. Высокий лоб. Скулы, которые делали его лицо почти геометрическим, но не резким — смягчённым чем-то, что Уилл не сразу сумел определить. Одежда сидела безупречно: тёмно-синий пиджак, рубашка с расстёгнутым воротом, никаких логотипов, никакой броскости. Он не выглядел как студент. Студенты носили вещи, которые купили на распродаже или привезли из дома. На этом человеке одежда выглядела так, будто он в ней родился. — Вы американец, — сказал он. Это был не вопрос. Уилл моргнул. — Луизиана, — сказал он, сам не зная зачем. Обычно он говорил «да» и возвращался к своим делам. Но этот человек спрашивал так, будто ответ действительно имел значение. — Луизиана, — повторил незнакомец, пробуя слово на вкус. Уголки его губ дрогнули. — Я никогда не был в Луизиане. Говорят, там влажно. — Как внутри стиральной машины, — сказал Уилл. — Только горячей. Улыбка стала чуть заметнее. Трещина в фарфоре. — Я Ганнибал Лектер, — сказал он. — Медицинский факультет. И, в некотором роде, тоже иностранец. Он протянул руку. Уилл пожал её — ладонь оказалась сухой и тёплой, рукопожатие крепким, но не демонстративным. Никакой борьбы за доминирование. Никакой вялости. Ровно столько силы, сколько нужно, чтобы обозначить присутствие. — Уилл Грэм. Криминология. — Криминология, — повторил Лектер. Он всё ещё стоял. — Не самое популярное направление. Большинство студентов предпочитают что-нибудь более... жизнеутверждающее. — Меня не интересует жизнеутверждающее. Лектер чуть приподнял бровь. Это был не сарказм. Это был интерес. — Можно? — он указал на свободный стул напротив Уилла. Уилл кивнул прежде, чем успел подумать. Обычно он не позволял незнакомцам садиться за его стол. Обычно он охранял своё пространство, как больной охраняет покой. Но сейчас что-то пошло не так. Наверное, переволновался. Лектер сел. Он двигался плавно, почти музыкально — так двигаются люди, которые полностью контролируют своё тело и не тратят ни одного лишнего движения. Стул под ним не скрипнул. — И что же вас интересует, Уилл Грэм из Луизианы? Вопрос был простым, но Уилл вдруг почувствовал, что простого ответа не существует. Он мог бы сказать: «патологии», или «криминальное поведение», или «почему люди делают то, что делают». Всё это было бы правдой. Но глядя на человека напротив — на его спокойное, внимательное лицо, на тёмные глаза, которые не мигали чуть дольше, чем нужно, — Уилл понял, что ему не хочется врать. — Меня интересует, — сказал он медленно, подбирая слова, как подбирают камни на берегу, — что с людьми не так. Лектер чуть склонил голову к плечу. — А что с ними не так? — Всё, — сказал Уилл. — Они врут. Всё время. Даже когда молчат. Даже когда спят. Они носят лица, которые не принадлежат им, и думают, что никто не замечает. Я замечаю. Я всегда замечаю. Он замолчал. Сказал больше, чем собирался. Больше, чем говорил кому-либо за последние пять лет. Кровь прилила к щекам — не стыд, скорее досада на себя. Зачем он это сказал? Сейчас Лектер вежливо кивнёт, скажет что-нибудь нейтральное и уйдёт. Но Лектер не ушёл. — И что вы видите сейчас? — спросил он. Уилл поднял глаза. Лектер смотрел на него — всё так же спокойно, всё так же внимательно, — но что-то в его взгляде изменилось. Исчезла светская лёгкость. Остался голый, ничем не прикрытый интерес. Так смотрит натуралист на неизвестный вид бабочки: не хищно, не опасно, но абсолютно поглощающе. Уилл понимал, что должен ответить какой-нибудь банальностью. «Ничего особенного». «Я не экстрасенс». «Это просто интуиция». Что угодно, лишь бы сменить тему. Вместо этого он сказал правду. — Я вижу, что вы не студент. Лектер не удивился. Не обиделся. Не рассмеялся. — Продолжайте. — Вы учитесь здесь, формально, — медленно произнёс Уилл, и слова шли не из головы, а откуда-то глубже, где жил его дар и куда он сам боялся заглядывать. — Но вы старше большинства. У вас уже есть образование — медицинское, и вы не просто слушаете лекции, вы оцениваете их. Вы сидите в аудитории и думаете: «Этот профессор ошибается», или «Этот профессор упрощает», или «Я знаю больше, чем он». И вы правы. Вы действительно знаете больше. Вы... Он осёкся. — Я? — Вы опасны. Слово повисло в воздухе. Уилл сам не ожидал, что скажет его. Но оно было правдой. Не той правдой, которую можно объяснить фактами — он не знал этого человека, — а той, которая живёт в теле раньше, чем в мозгу. Инстинкт. Древний, животный шёпот: перед тобой хищник. Не двигайся. Лектер смотрел на него. Долго. — Это комплимент? — спросил он наконец. — Это наблюдение. — И что вы наблюдаете сейчас? Уилл моргнул. Вопрос был зеркальным — точным, как скальпель. Лектер не защищался и не нападал. Он развернул наблюдение обратно на наблюдателя. — Я наблюдаю, — сказал Уилл, — что вы не смущаетесь слова «опасен». Доя обычных людей это странное определение. — Я не обычный человек, — сказал Лектер. Это был факт, без хвастовства, без ложной скромности. — Но и вы, Уилл Грэм, не обычный человек. Обычный человек не замечает того, что заметили вы. Обычный человек не смотрит на мир так, как вы. — Я знаю, — сказал Уилл. — Я всегда знал. — И что вы с этим делаете? — Прячу. Лектер чуть подался вперёд. Расстояние между ними сократилось, но это не было вторжением. Скорее наоборот — будто он сократил дистанцию до той, на которой они оба могли говорить тише и честнее. — От кого? — От всех. От себя. Лектер кивнул — медленно, задумчиво. Потом откинулся на спинку стула. — В средние века, — сказал он, и голос стал чуть глубже, чуть мягче, — жил человек по имени Джованни да Капестрано. Он был инквизитором. Говорят, он мог определить еретика, просто войдя в комнату. Не мог объяснить как — просто знал. Церковь называла это даром различения духов. Миряне — колдовством. Он сделал паузу. Уилл слушал, не перебивая. Что-то в ритме его речи завораживало. — Капестрано сжёг сотни людей. Некоторые из них, вероятно, действительно были еретиками. Некоторые — просто невезучими. Но вопрос не в том, был ли его дар настоящим. Вопрос в том, что он с ним сделал. Он выбрал сторону. Он использовал свой дар, чтобы разрушать. Лектер посмотрел Уиллу прямо в глаза. — А что будете делать вы? Уилл молчал. Никто никогда не задавал ему этого вопроса. Никто не формулировал его дар как нечто, что можно использовать. Для всех — для отца, для учителей, для одноклассников — это была странность, изъян, болезнь. Его жалели или боялись, но никто не спрашивал, что он собирается с этим делать. Это было всё равно что спросить человека с шестым пальцем, что он собирается делать с лишним пальцем. Прятать. Вот что. Прятать и стыдиться. Но Лектер говорил об этом иначе. Как о силе. Как о даре — в том смысле, в каком даром бывает талант к музыке. Что-то, что можно развивать. Что-то, чему можно найти применение. — Я не знаю, — сказал Уилл. Это была, пожалуй, самая честная фраза за весь разговор. — Это нормально, — ответил Лектер. — Пока не знать. За окном стемнело. Дождь кончился, и в просветах между облаками показалось небо — тёмно-синее, почти чёрное, с одинокой звездой над крышей библиотеки. Уилл не заметил, сколько прошло времени. Час? Два? Разговор тянулся и ветвился, перескакивая с криминологии на историю медицины, с истории медицины на философию, с философии на Данте. Лектер цитировал «Ад» по памяти — на итальянском, потом переводил на английский, и его перевод звучал лучше оригинала, точнее, страшнее. Он знал вещи, которые не должен был знать студент. Он говорил о Блейлере так, будто лично присутствовал при его экспериментах. Он рассуждал о природе зла с отстранённостью хирурга, описывающего опухоль — без морали, без осуждения, с чистым клиническим интересом. И Уилл слушал. Слушал так, как не слушал никого и никогда. Не потому что Лектер был умнее других — хотя он, безусловно, был умнее. А потому что он говорил о вещах, которые Уилл всегда чувствовал, но никогда не мог назвать. Он давал имена тому, что жило в Уилле безымянным и тёмным. И от этого становилось легче — так, наверное, становится легче, когда врач наконец ставит диагноз. Страшный диагноз, но свой. Твой. Понятный. — Вы сказали, что прячетесь от себя, — сказал Лектер, когда они уже собирали книги. — От чего именно? Уилл замер. Рука с книгой повисла в воздухе. — От того, — сказал он, не оборачиваясь, — что я вижу в людях не только их ложь. Я вижу их тьму. Их желания. Их... — он запнулся. — Их голод. — И что вы чувствуете, когда видите его? Уилл обернулся. Лектер стоял у края стола — всё такой же собранный, всё такой же спокойный, — но взгляд его был другим. Интенсивным. Почти жадным. — Понимание, — сказал Уилл. — Я чувствую понимание. В библиотеке было тихо. Лампа на столе мигнула. — Тогда вам определённо стоит с нами поужинать, — сказал Лектер. — С вами? — Я состою в небольшом кружке, — сказал он. — Несколько студентов, разделяющих схожие интересы. Мы собираемся раз в неделю. Обсуждаем искусство. Философию. Природу человека. Ничего формального — просто ужин и беседа. Думаю, вам было бы интересно. Уилл колебался. Старый инстинкт — держаться подальше, не подпускать, не доверять — тянул его назад, к привычному одиночеству. Но было и другое. То самое чувство, которое он испытал в церкви несколько дней назад, когда незнакомец сел неподалёку и молчал вместе с ним. Чувство, что где-то есть люди, которые не шарахаются. Которые не требуют объяснений. Которые, возможно, даже понимают. — Я подумаю, — сказал он. Лектер улыбнулся — на этот раз чуть шире, чуть теплее, но всё равно с той же сдержанностью, которая делала его улыбку не подарком, а обещанием. — Думайте, — сказал он. — Я найду вас. Он ушёл. Не попрощался, не оглянулся — просто растворился между стеллажами, как тень в сумерках. Уилл остался стоять у стола с книгой в руке, глядя ему вслед. И вдруг понял. Тот силуэт в дверях церкви. Высокий, прямой, в тёмном. Он не мог быть уверен на сто процентов — в часовне было темно, горела всего одна свеча, — но что-то внутри сложилось. Не факты — фактов было мало. Скорее то самое знание, которое не требовало доказательств. То, которое жило в теле раньше, чем в мозгу. Он уже видел этого человека. Тот нашёл его раньше, чем Уилл нашёл его сам. И это, решил Уилл, было самым тревожным и самым интригующим из всего, что случилось с ним во Флоренции.

***

Приглашение не приходило. Уилл ждал его — не то чтобы осознанно, не то чтобы нервно, — но где-то на периферии сознания засела заноза. «Я найду вас», — сказал Лектер, и это прозвучало не как обещание, а как факт. Как прогноз погоды. Дождь будет. Я найду вас. И Уилл ловил себя на том, что сканирует аудитории, коридоры, библиотеку в поисках высокой тёмной фигуры с идеальной осанкой. Но Лектер не появлялся. Прошло три дня. Потом четыре. Дождь кончился, и Флоренция снова стала открыточной — золотой свет, сизые тени, запах кофе и нагретого камня. Уилл вернулся к своему расписанию: лекции, библиотека, вечерние прогулки. Всё так же садился в дальнем углу аудитории и ни с кем не заговаривал. Но что-то изменилось. Раньше его одиночество было убежищем. Теперь в нём появилась щель — тонкая, как волос, — и сквозь неё сочилось ожидание. Он не хотел признаваться себе, что ждёт. Говорил себе, что это просто любопытство. Просто исследовательский интерес. Просто желание проверить гипотезу: действительно ли Лектер опасен, или ему показалось? Но где-то глубже, под слоями самообмана, жило другое чувство. Гораздо более голодное. Лектер говорил с ним так, как никто не говорил никогда. Лектер не шарахнулся. Лектер назвал его дар даром. И Уилл, двадцать три года проживший в эмоциональной пустыне, вдруг почувствовал вкус воды. Он хотел ещё. На пятый день он увидел её. Это случилось в университетском дворике — внутреннем саду, куда студенты выходили покурить, выпить кофе, полистать конспекты на свежем воздухе. Уилл сидел на скамейке под кипарисом и читал статью по криминальной психологии — точнее, делал вид, что читал. На самом деле он наблюдал. Это вошло в привычку давно, ещё в школе: он садился где-нибудь в стороне и смотрел на людей, как орнитолог на птиц. Не из праздного интереса. Из необходимости. Если он не давал своему дару пищу, дар начинал пожирать его самого. Сегодня материал был богатым. У фонтана стояла компания студентов-юристов — они обсуждали какого-то профессора, и Уилл чувствовал волны раздражения, смешанного с восхищением. На скамейке напротив целовалась пара — точнее, целовался он, а она позволяла себя целовать, и её мысли были где-то далеко, с другим человеком. Уилл ощутил укол её вины, как собственный. У входа в библиотеку спорили два аспиранта — их вражда была старой, устоявшейся, почти уютной, как разношенные ботинки. Они ненавидели друг друга с удовольствием. И среди всего этого — она. Женщина сидела на дальней скамейке, в тени аркады, и читала. Она не была частью студенческой суеты. Она была отдельно. Уилл заметил её не потому, что она была красива — хотя она была красива той холодной, отстранённой красотой, которая не просит внимания и не нуждается в нём. Он заметил её, потому что она была тихой. Не внешне — многие люди молчали. Она была тихой внутри. Её эмоциональный фон был ровным, как штиль. Никаких всплесков, никаких шумов. Так бывает у людей, которые либо полностью контролируют себя, либо полностью пусты внутри. Уилл пока не знал, какой вариант верен. Она подняла глаза от книги и посмотрела прямо на него. Это было не случайно. Случайные взгляды скользят и уходят. Её взгляд остановился. Она смотрела на Уилла так, будто знала, что он наблюдает, — и позволяла себя разглядывать. Уилл отвёл глаза первым. Не из вежливости — из осторожности. Через минуту тень упала на его страницу. Он поднял голову — женщина стояла в двух шагах от скамейки. Книга была зажата под мышкой. Светлые волосы, убранные в низкий пучок, глаза цвета стали. Одежда — серое, бежевое, никаких украшений. Она выглядела как человек, сознательно стёрший с себя всё лишнее. — Вы Уилл Грэм, — сказала она. Это был не вопрос. — Да, — сказал он. — А вы? — Беделия Дю Морье. — Она не протянула руку. Просто стояла и смотрела. — Можно присесть? Уилл кивнул. Она села — не рядом, а на противоположный край скамейки, соблюдая дистанцию чуть больше обычной. Либо уважала его личное пространство, либо брезговала. Он пока не понял. — Вы знаете Ганнибала, — сказал Уилл. Это тоже был не вопрос. Куски мозаики сами сложились в голове. Лектер говорил о кружке. Эта женщина была слишком похожа на человека, который мог бы в таком кружке состоять. И она смотрела на него с тем же оценивающим, препарирующим вниманием, что и Лектер. Но если взгляд Лектера был тёплым — странно тёплым, как нагретый скальпель, — то её взгляд был холодным. Клиническим. — Я знаю Ганнибала, — подтвердила она. — Он упоминал вас. — И что он сказал? — Что встретил в библиотеке человека, который видит. Уилл усмехнулся — криво, невесело. — Звучит как цирковой номер. — Это не цирк, — сказала Беделия. Она не улыбнулась. Она вообще, кажется, не улыбалась. — Это редкость. Ганнибал коллекционирует редкости. — Я не люблю, когда меня коллекционируют. — А когда вас понимают? Вопрос ударил точно в цель. Она смотрела на него, и в её глазах не было ни сочувствия, ни агрессии. Только интерес. Тот же самый, с которым Лектер слушал его в библиотеке. Но у Лектера этот интерес был почти нежным. У Беделии он был бесстрастным. Она изучала его не как потенциального друга, не как потенциальную угрозу, а как уравнение, которое нужно решить. — Это был риторический вопрос? — спросил Уилл. — Нет. Я действительно хочу знать. — Почему? Беделия помолчала. Она положила книгу на колени — Уилл заметил название: «Психопатология истерии», Фрейд, на немецком — и сложила руки поверх неё. Жест был спокойным, но точным, как у пианистки, кладущей пальцы на клавиши. — Потому что я наблюдаю за Ганнибалом уже два года, — сказала она. — Я видела десятки людей, которые проходили через его круг. Некоторые задерживались на месяц. Некоторые — на полгода. Большинство уходили, потому что не выдерживали. Они не выдерживали того, что Ганнибал видел их насквозь. Он умеет находить в человеке самое потаённое и показывать ему это — не жестоко, не грубо, а с точностью, отрицать которую невозможно. И когда человек видит себя без прикрас, он либо принимает это, либо ломается. Большинство ломается. Уилл молчал. Ветер шевельнул крону кипариса. Уилл почувствовал запах хвои и нагретой земли. Беделия не сводила с него глаз. — Зачем вы мне это говорите? — спросил он. — Предупреждаете? Охраняете? — Я не телохранитель, — сказала она. — И не друг. Друзей у меня нет. Я клинический психолог — почти, пока без диплома, — и моя специализация — патологии личности. Ганнибал — самая интересная патология, которую я встречала. Она поднялась. Движение было таким же плавным, как у Лектера, но более механическим — будто она научилась ему, а не родилась с ним. — Я не буду вас вербовать, — сказала Беделия. — Ганнибал сам это сделает, когда сочтёт нужным. — Она чуть склонила голову. — Но я хочу дать вам один совет, Уилл Грэм. Не от подруги. Не от доброжелателя. От наблюдателя — другому наблюдателю. — Какой? — Не принимайте его понимание за любовь. Он понимает всех. Это не значит, что они ему небезразличны. Это значит, что он хорошо изучил анатомию. Она пошла прочь — через двор, мимо фонтана, мимо целующейся пары, — и её фигура растворилась в тени аркады. Уилл остался сидеть на скамейке. Книга лежала у него на коленях, забытая. Он смотрел в пустоту и чувствовал странную смесь тревоги и облегчения. Тревоги — потому что Беделия подтвердила то, что он уже знал: Лектер опасен, кружок опасен, всё это опасно. Облегчения — потому что кто-то наконец сказал это вслух. Кто-то видел то же, что и он. Вечером того же дня он пошёл в библиотеку. Не потому что нужны были книги. Просто хотел проверить, не сидит ли за дальним столом высокая тёмная фигура. Её не было. Библиотека пустовала — только сонный библиотекарь расставлял книги на полках. Уилл постоял у входа, вдыхая запах пыли и старых страниц. Он чувствовал себя глупо. Он никогда никого не ждал. Никогда не искал встреч. Его стратегией всегда было избегание. Но сейчас он стоял в пустой библиотеке и надеялся, что дверь откроется. Дверь не открылась. Он вернулся в свою каморку на четвёртом этаже. Поднялся по скрипучей лестнице, открыл дверь, сбросил ботинки. На подоконнике всё так же лежал дохлый жук. Уилл сел на кровать и уставился в потолок, где трещина шла от угла к люстре, как русло пересохшей реки. «Не принимайте его понимание за любовь». Он не принимал. Он вообще не умел принимать любовь — никогда не умел, даже в детстве. Отец любил его, но не говорил об этом. Уилл любил отца, но не знал, как показать. Они жили в тишине, которая была не враждебной, а просто пустой. Как дом, из которого уехали жильцы. Но понимание — это другое. Понимания он не получал никогда. Ни от учителей, считавших его странным. Ни от одноклассников, чуявших его чуждость, как собаки чуют страх. Ни от случайных знакомых, списывавших его нелюдимость на высокомерие. Никто не понимал, что он не высокомерен. Он просто устал. Устал чувствовать чужую боль как свою. Устал видеть ложь там, где другие видели вежливость. Устал быть радио, которое ловит десять станций одновременно и не может выключиться. Лектер понимал. Он не просто слушал — он слышал. Не просто смотрел — видел. И от этого хотелось прийти к нему и сказать: «Расскажите ещё. Расскажите, кто я такой. Потому что сам я не знаю». Уилл закрыл глаза.

***

На шестой день он встретил Марко в коридоре. Тот выглядел взволнованным — даже более взволнованным, чем обычно, а его обычный уровень волнения был где-то между «опаздываю на поезд» и «забыл выключить утюг». — Грэм! Ты слышал? — О чём? — Студент пропал. С медицинского. Уже три дня не появляется. Полиция приходила. Уилл нахмурился. — Кто? — Какой-то Диммонд. Энтони Диммонд. Ты его знаешь? — Нет. Но что-то в этом имени — Энтони Диммонд — зацепило его. Не память. Скорее предчувствие. Будто он услышал далёкий гром и ещё не видел молнии, но знал, что гроза будет. — Странно, — сказал Марко, понизив голос. — Говорят, он не просто пропал. Говорят, оставил записку. Но никто не знает, что в ней. — Почему ты говоришь шёпотом? Марко оглянулся по сторонам. — Потому что все боятся. Диммонд был... как бы сказать... он был из тех, кого все знали. Красивый, богатый, самоуверенный. Такие просто так не пропадают. — Ты сказал — с медицинского. Он учился с Лектером? Марко моргнул. — Ну да. Они вроде все с медицинского. Лектер, Диммонд, ещё несколько. Это такой... кружок у них. Для избранных. — Он усмехнулся. — Меня туда не приглашали. Уилл не ответил. Он думал о Беделии. О том, что она сказала: «Большинство ломаются». О том, что Диммонд — имя, которое он никогда не слышал, — вдруг перестало быть просто именем. И о том, связан ли с этим Ганнибал Лектер.