— «Звёзды».

Закаты и рассветы — это всё так поэтично. Ровно так же поэтичны и снегопады, и листопады, и ураганы, и трепетание листьев на раскидистых ветвях деревьев. Всё это так притягательно, что невозможно отвести взгляд. И ведь приходится. Но как выбирать между, предположим, прекрасным звёздным небом и красивейшими, глубокими глазами человека, который дорог? Ах, это всё так сложно! И в этой сложности есть своя поэтика, своя романтика и даже необходимость. — Не думаете ли Вы, Евгений, что та звезда ярче остальных? — тонкий палец указал куда-то в бескрайний ночной небосвод, пока мелодичный голос, трактующий рассуждения в голове обаятельного юноши-поэта, разливался в тишине, смешиваясь со звуком сверчков и редким щебетом птиц. На него смотрел упомянутый «гражданин кулис», даже не думая поднять глаза к звёздам. Заметив такую незаинтересованность светящимися точками в темноте огромного небесного полотна, Владимир вопросительно выгнул бровь, глядя на Онегина. — Я к Вам обращаюсь и указываю Вам, куда стоит смотреть, а Вы даже бровью не ведёте. Какое невежество, мой друг. — А для чего же мне смотреть на звёзды? Я, по-Вашему, не видел их никогда? — отвечал Евгений, не меняясь в лице. Поза двух молодых людей была крайне забавной и кому-то показалась бы неподобающей. Опираясь на руки за собственной спиной и вытянув ноги, Онегин не брезговал сидеть на мягкой траве, которая ближе к утру должна была покрыться росой. Было довольно прохладно, несмотря на летнюю пору, однако «столичный денди» чувствовал себя прекрасно. Лучше такая прохлада, чем невыносимая жара. Владимир Ленский же, вопреки правилам приличия, устроился головой на чужих коленях, чтобы трава в волосах не путалась. Подогнув одну ногу, он с удовольствием рассматривал звёздочки и те фигуры, что они создавали своим скоплением. Иногда он вставлял, в своей манере, что-то очень возвышенное, на что получал тихий смешок со стороны Онегина и речи вроде: «Спуститься надобно на землю, Ленский. Звёзды далеко, а Вы так их воспеваете». — Ну почему же… — задумался юноша. — Видели, наверное. И не раз. Но только едва ли Вы обращали внимание на их красоту. Ведь, если посмотреть внимательнее, то одна ярче другой, порой больше по размеру. И всё это на одном кусочке неба. А ведь сколько ещё таких кусочков, мой друг, по всему свету! — Вы вновь ушли в романтику, Владимир, — с тихим смехом заметил Онегин. — В этом и прелесть ночи. Романтика находит нас сама. Ну неужели Вам не нравятся звёзды, Евгений? — Ленский вдруг резко поднялся, принимая полностью сидячее положение и глядя на своего собеседника. — Неужто в Вас нет ни крупицы этой мечтательности, над которой Вы всегда смеётесь, когда говорить начинаю я? — Может, и есть… — уставший от светской жизни, где всё примерно так же приторно, как речи и любовные стихи Ленского, Евгений тяжело выдохнул. Впрочем, такая пылкость со стороны Владимира была терпима. Он не видел ещё той стороны жизни, которую познал Онегин, заскучавший в свои лета, и именно поэтому был так бодр и открыт всему миру. Обладатель чёрных волос длиною до плеч ещё некоторое время сидел молча, глядя на Онегина и на то, как он старательно отводит взгляд куда-то в сторону, будто ища то самое своё романтическое, которое, очевидно, потерялось. Затем Владимир вновь устроился в прежнюю позу, сложив руки на животе. Его взгляд так и бегал по звёздам, а ум представлял тысячу идей о разном, далёком и недоступном. — У Вас звёзды в глазах отражаются, мой друг, — нарушил тишину Онегин. Молодой поэт не сразу понял, что обращение было именно к нему, хотя больше тут никого и не было. И, медленно повернув голову в сторону Евгения, он встретился с ним вопросительным взглядом. — Для чего, — продолжил «гражданин кулис», — мне поднимать голову к небу, чтобы посмотреть на звёзды, если они отражаются в Ваших глазах, Ленский? Поклонник Канта даже не нашёлся, что сказать в ответ. Вместо этого он глупо улыбнулся, отворачиваясь, чтобы скрыть появляющийся на лице румянец. Забавная была это картина, и Онегин явно улыбался, глядя на это милое недоразумение. Ленский не знал, потому как и повернуться боялся. А вдруг его собеседник решит после такой его реакции молча подняться и уйти? Это было бы в духе Евгения, но с Владимиром он себе такого ещё не позволял. — Вы просили романтики, а сами молчите. Ещё и отвернулись. Право, Владимир, теперь это с Вашей стороны невежество! — А что же Вы хотите услышать, Онегин? Могу лишь сказать Вам, что Вы не безнадёжны. Более мне добавить нечего. Глупая ситуация получалась, даже забавная в некотором роде. Ленский так и не повернул головы, уже не глядя на звёзды, а взглядом пробегая по травинкам и обдумывая то, что услышал. Евгений же наконец поднял глаза к тёмному небосводу. Вот-вот звёзды должны были начать пропадать, их место обязательно займёт одно большое светило, а цвет ночи сменится на ясную голубизну пришедшего дня. Но это будет позже. И, опустив глаза, Онегин чуть задумался, а после ласково провёл рукой по чуть растрёпанным тёмным волосам. Было видно, как замер пылкий поэт и как он почти тут же расслабился. Удивительная ночь. И звёзды эти тоже удивительные.