Голубь

Окурка зашипела, упав на мокрый асфальт, и продолжала слабо тлеть в сером свете заката. Женщина в выцветшем синем пальто толкнула её каблуком, раздавив до полного исчезновения, а пальцы её крепко сжимали ремешки сумочки. — Ты забрала лекарства? — спросила Надежда, барабаня пальцами по рулю. Пальцы Оксаны проводили по конденсату на стекле машины, рисуя бессмысленные узоры, которые исчезали почти так же быстро, как и появлялись. — Сколько раз ты меня уже об этом спрашивала? — сказала она безэмоциональным голосом. — Хотя бы раз ответь мне как следует, — резко сказала Надежда, и суставы пальцев на руле побелели. Двигатель машины закашлял, когда она резко включила передачу. Оксана медленно и размеренно выдохнула через нос, наблюдая, как туман от её дыхания растекается по стеклу. «Три блистера хлорпромазина», — монотонно перечислила она. «Два лития, один лоразепам на случай чрезвычайной ситуации». Шины машины заскрипели по осколкам стекла, когда Надежда въехала во двор. Пальцы Оксаны замерли на запотевшем стекле — как раз настолько, чтобы разглядеть силуэты трёх мальчишек, передающих друг другу бутылку возле хоккейной площадки. Один из них наклонил голову, наблюдая, как их машина медленно проезжает мимо. — Эти обезьяны всё ещё тут тусуются? — спросила Оксана, кончиком пальца все еще прижимаясь к стеклу в том месте, где только что стояли мальчишки. Надежда резко повернула ключ в замку зажигания и заглушила двигатель. — Что это за язык такой? — Она бросила косой взгляд на дочь, и морщины вокруг ее рта углубились. — Не начинай. — Начинать что? — Оксана медленно моргнула, и в ее голосе, полном притворной невинности, слышалась густая сладость. Её пальцы дернулись у ручки дверцы, прежде чем она открыла её. Оксана захлопнула дверцу сильнее, чем было необходимо. Звук эхом отразился от потрескавшихся стен двора, словно выстрел. — Осторожнее, — прошипела Надежда, схватив Оксану за запястье, когда та шагала к жилому дому. — Ты ещё когда-нибудь оторвёшь эту дверь. Оксана вырвала запястье из захвата, и на её губах появилось нечто, что не совсем походило на улыбку. «Прости, мамочка». Она пнула отколовшийся кусок тротуара. «Может, мне стоило остаться в больнице. Там никому было дело до того, как сильно я хлопала дверями». Надежда затаила дыхание, услышав слова Оксаны. «Не говори так», — пробормотала она, скорее себе под нос, чем дочери, нервно перебирая ключи у входа в многоквартирный дом, испещрённого граффити. Ключ наконец повернулся с ржавым скрипом, и дверь квартиры распахнулась, открыв вид на узкий коридор. Оксана переступила порог, её ботинки оставили мокрые следы на полу, и она уже оглядывала пространство, словно шахматную доску. Взгляд Оксаны задержался на фотографии Елены — улыбка её сестры застыла под стеклом, навсегда оставаясь двадцатитрёхлетней, навсегда застывшей в тот момент, когда ещё ничего не пошло наперекосяк. Она протянула руку, пальцы зависли над рамкой, а затем одним движением запястья намеренно опрокинула её лицевой стороной вниз. Звук удара стекла о дерево заставил Надежду вздрогнуть. Надежда резко втянула воздух носом — это был звук женщины, сдерживающей слова, которые, как она знала, лишь отскочат от брони Оксаны. Она наклонилась, чтобы поднять упавшую фотографию, и, слегка дрожащими пальцами, поставила её на тумбочку. Стекло не треснуло. Оксана скинула сапоги, и они с глухим стуком ударились о плинтус. Она не стала дожидаться выговора; уже шла по коридору. — Где папа? — резко спросила Оксана, проводя пальцами по обоям, пока шла по коридору. Надежда замерла в дверях кухни, поправляя руками и без того ровно развешенное кухонное полотенце. «На заводе. Скоро у него смена закончится». Оксана тихонько вздохнула, не давая понять, что думает. Она плечом приоткрыла дверь спальни. В комнате слабо пахло нафталином и лавандовыми мешочками, которые Елена сшила много лет назад и которые до сих пор лежали между матрасом и каркасом кровати. Она поставила чемодан на кровать. Под аккуратно сложенной больничной одеждой лежали вещи, которые она пронесла тайком: украденный нож для масла, лезвие которого было заточено об бетон, три сигаретных окурка, скатанных в подоле носка, и полароидная фотография Елены, снятая летом перед тем, как она вышла замуж за Кащея — лицо сестры было повернуто вбок, она не подозревала о наличии объектива. Пальцы Оксаны сжались вокруг полароида, вдавливая его края в ладонь. На снимке Елена смеялась, и солнечный свет играл на каштановых оттенках её волос. Полароид слегка дрожал в пальцах Оксаны — не от волнения, а от лития, из-за которого её руки не держали объект. Нож для масла отразил тусклый свет, когда она засунула его под матрас. Шерсть свитера царапала кожу, когда она натягивала его через голову; ткань на мгновение зацепилась за приподнятые рубцы вдоль предплечий. Серебряная подкладка косметического зеркала начала отслаиваться по краям, искажая её отражение — бледное тело, изрезанное линиями старых порезов. Рукава свисали ниже кончиков пальцев, скрывая сетку шрамов под ними. Она закатала их на один раз, обнажив запястья ровно настолько, чтобы это выглядело небрежно. Входная дверь скрипнула на петлях. По порогу прозвучали шаги — тяжёлые, безошибочно принадлежащие её отцу, — а за ними раздался шуршащий звук, как будто он сбрасывал с плеч заводскую куртку. Шаги остановились у её двери. Отец всегда останавливался там, даже когда она была маленькой, словно ждал разрешения войти. — Оксана? — Голос Виталия был хриплым от заводской пыли, как всегда после смены. Ручка двери повернулась наполовину, а затем остановилась. «Дверь открыта, папа». Дверь скрипнула и распахнулась шире, открыв вид на широкую фигуру отца. Он стоял там неловко, его испачканные работой руки были полуподняты, словно он не был уверен, протянуть ли их к ней или засунуть в карманы. «Ты… как себя чувствуешь?» Оксана наклонила голову. Она улыбнулась — медленно и неторопливо. «Нормально». Виталий выдохнул через нос — так дышит человек, выбирающий следующие слова, словно обезвреживает бомбу. Его пальцы дернулись в сторону её плеча, но тут же опустились обратно вдоль тела. «Ты поела?» Не предупредив, она бросилась ему навстречу и обхватила Виталия за талию с такой силой, что он невольно хрюкнул от удивления. Ее лоб прижался к его грудине. «Скучала», — прошептала она, и слова заглушила ткань. Виталий на полсекунды замер, а потом обнял ее, положив ладонь ей на макушку. «Ты… я тоже…» — его голос дрогнул. Оксана запрокинула голову назад, широко улыбнувшись, обнажив все зубы. «Ладно, ладно, хватит сюсюкаться», — подразнила она, ткнув его в ребра там, где, как она знала, он щекотлив. Когда он фыркнул, она впилась пальцами сильнее, наслаждаясь тем, как его плечи сотрясались от неохотного смеха. Надежда появилась из-за спины Виталия, крепко скрестив руки на груди. «Тебе повезло», — пробормотала она, кивнув в сторону Оксаны, все еще прижимавшейся к отцу. «Меня так тепло не встретили, когда я забирала её утром». Виталий слегка хмыкнул. «Хватит уже, Надя», — сказал он, прочесывая пальцами спутанные волосы Оксаны. — Мама всю дорогу ныла, — сказала Оксана, сильнее прижав щеку к груди Виталия. В её голосе слышалась напускная капризность, а губы приняли привычный надутый вид. — Как я могла её «тепло встретить», если она только и делала, что спрашивала про таблетки? Суставы пальцев Надежды побелели, когда она уперлась в дверной косяк. «Ты слышал, как она сейчас со мной разговаривает?» — спросила она, обращаясь к Виталию. Её голос был напряжённым, таким, каким он становился, когда она была в двух шагах от того, чтобы выбить из кого-то дух святой. Виталий фыркнул, покачав головой, а Оксана ещё глубже впилась пальцами в его ребра. «Ай-ай, чертенок», — проворчал он, схватив её за запястья руками, ещё грязными от фабрики. Его хватка была твёрдой, но не жестокой. Он слегка встряхнул её, словно медведь, наказывающий медвежонка, а затем растрепал её и без того спутанные волосы с такой силой, что она пошатнулась. «Иди накрывай на стол». Оксана поспешила на кухню. Пол под её ногами в носках был холодным, местами изношенным до гладкости. Она безмелодично напевала, с силой открывая ящики. В прихожей Виталий подождал, пока напев Оксаны не заглушил их разговор, и только тогда схватил Надежду за запястье. «Ты должна быть осторожнее, — пробормотал он, — она очень чувствительная». Между ними поднимался пар от супа. Оксана рассеянно помешивала свою порцию, наблюдая, как полоски капусты кружились перед ней, принимая бессмысленные очертания. — Так у тебя в школе есть кто-нибудь из больницы? — спросила Надежда. Говоря это, она бросила взгляд на Виталия — молчаливая просьба о поддержке. Оксана подняла ложку с супом, неоправданно сильно подула на него и с брызгами вылила обратно в тарелку. «Мм. Немножко». Она разорвала кусок хлеба на мелкие кусочки и выстроила их вдоль края тарелки, словно забор. Виталий прочистил горло. «Может, тебе стоит иногда попробовать с ними поговорить?» Оксана сунула кусочек хлеба в рот. «Ну, я бы и поговорила, — сказала она наконец, вытянув руки над головой. — Но я недостаточно умственно отсталый для них. Ложка Надежды с грохотом ударилась о миску. «Оксана!» Ее губы сжались в белую линию. «Что мы говорили об этом слове?» «Но с медицинской точки зрения это верно», — ухмыльнулась Оксана. — Оксана, — осторожно сказал Виталий. — Веди себя прилично. — Ага. Между ними воцарилась тишина. Ложка Виталия замерла на полпути к его рту. Он взглянул на Надежду, которая пристально смотрела на свою миску, словно ответы были написаны прямо на ней. Оксана облизнула суп с большого пальца, наблюдая за ними из-под ресниц. «Что-то не так?» — спросила она. Надежда резко выдохнула через нос. «Мы разговаривали с школьным советом, — начала она. — О твоем переводе в другую школу». Оксана замерла, не дожевав кусок, медленно шевеля челюстью. «Мм?» «В обычную школу», — вставил Виталий, — «если хочешь». «Почему?» Надежда протянула руку через стол, и её пальцы коснулись запястья Оксаны, где под закатанными рукавами проступали шрамы. «Доктор Песков сказал, что тебе стало лучше, — сказала она, — к тому же ты всегда говорила, что в твоей школе всё идёт слишком медленно для тебя». «Нет, я говорила, что они обращаются со мной, как с дурочкой», — поправила Оксана. Виталий прочистил горло. «Ну и? Что ты думаешь?» Оксана постучала ложкой по зубам. «Мне всё равно», — сказала она без выражения. «Хорошо, тогда». Голос Надежды дрогнул — в нём слышалась слишком большая надежда. «Ты начнёшь через два дня». «В какую школу?» — спросила Оксана, стараясь говорить слишком непринуждённо, и наблюдая, как пальцы матери нервно сжимают чашку с чаем. Надежда переглянулась с Виталием, который пожал одним плечом. «Школа № 122», — сказала она наконец, помешивая чай, хотя сахар уже давно растворился. «Та, что в трёх кварталах отсюда?» Виталий кивнул, вытирая тыльной стороной ладони бороду, запачканную супом. «Да, именно эта». «Хм», — Оксана наклонила голову, — «А мне завтра всё равно придётся идти в школу?» «Как хочешь, но тебе не обязательно». Он бросил взгляд на Надежду, которая сжимала губы так сильно, что они побледнели. «Мы уже оформили все документы». Оксана провела пальцем по краю чайной чашки. «Я хочу пойти», — прозвучал её голос, сладкий, как сироп. «Чтобы попрощаться». Надежда крепче сжала свою чашку. «С чем там прощаться?» — слишком резко спросила она. «Ты же ненавидела это место». «И что?» — улыбнулась Оксана. «Я провела там больше года». Она постучала пальцем по виску. «Тогда завтра я тебя подвезу». Оксана резко наклонилась вперед и быстро прикоснулась губами к щеке Виталия, покрытой щетиной. «Спасибо, папочка», — прошептала она, уже отстраняясь от стола, не дав ему даже успеть отреагировать. Дверь спальни Оксаны с щелчком закрылась за ней. Она не стала включать свет — натриевые лампы во дворе окутывали всё желтоватым сиянием. Окно было холодным на ощупь, когда она прижалась к нему ладонями, а её дыхание запотевало стекло. Снаружи остов сгоревшей «Лады» по-прежнему притаился возле мусорного контейнера, а в его выдолбленном кузове скапливались окурки и талая вода. К его обломкам прислонились три фигуры, их силуэты искажались за грязным стеклом. Один из них поднес бутылку ко рту с той легкостью, которая свойственна тем, кто пьёт с самого подросткового возраста. Оксана прижала лоб к холодному стеклу, наблюдая, как парни снаружи смеются, когда один из них запрокидывает голову, чтобы выпить. Бутылка блеснула, и вдруг двор размылся, а звук их голосов превратился в нечто совершенно иное — Телефон зазвонил в 1:17 ночи. Оксана знала, сколько времени, потому что уже несколько часов пристально смотрела на красные цифры будильника, глазами прослеживая трещины на потолке. Когда она сняла трубку, раздался щелчок, и в трубке раздались сильные помехи. <<Оксана?>> Голос Елены был слишком тихим. <<Ты не спишь.>> Оксана медленно приподнялась, простыни сползли ей до талии. <<Ты плачешь,>> — сказала она, и это не был вопрос. <<Где ты?>> Приглушенный звук, словно ладонь прижата к трубке. Когда Елена снова заговорила, слова вырвались из её уст потоком: «Мне нужно, чтобы ты попросила у Марата номер Вовы». Пальцы Оксаны сжались вокруг шнура. «Почему?» <<Потому что…>> Резкий вздох. <<Потому что я слышала, как Кащей разговаривал с Ильдаром. Они собираются…>> В трубке раздался очередной сдавленный рыдающий звук. <<Они собираются сдать Вову в милицию. Ему дадут десять лет, Оксана. Может, и больше.>> Оксана спустила ноги с кровати, и её босые ступни коснулись ледяного пола. <<И что?>> — сказала она слишком громко. <<А тебе-то какое дело?>> Наступила тишина. Затем раздался голос, такой тихий, что его можно было принять за помехи: <<Со всем.>> Пальцы Оксаны впились в бедро, и от полумесяцев ее ногтей кожа побелела. <<Ты до сих пор к нему что-то чувствуешь.>> Елена выдохнула. <<Пожалуйста,>> прошептала она. <<Просто узнай номер. Никому не говори.>> Сигарета выскользнула из пальцев Оксаны, когда смех со двора внизу стал слышен отчётливее. Она успела поймать её, прежде чем та упала на пол, и прижала фильтр к губам. Марат — его было невозможно не узнать даже сквозь помутневшее стекло — передавал бутылку кому-то более высокому. Сигарета почти догорела в пальцах Оксаны. С улицы через приоткрытое окно доносился голос Марата: «Ты видел эту суку сегодня?» — за которым последовал влажный звук, будто кто-то сплюнул. Она выпустила дым через нос. Голоса парней доносились вверх через окно: их слова были приглушены, но смех звучал резко. Оксана притушила сигарету об подоконник. Смех внизу изменился. Она наклонилась ближе к стеклу, и её дыхание снова запотелило его. Более высокий блондин бросил бутылку в снег. «Ну и хуйня», — пробормотал он. Пепел от сигареты осыпался на подоконник Оксаны, а внизу раздался голос Марата, притворяющегося возмущённым. «Ты совсем ебнутый?» — рассмеялся он, толкнув парня так сильно, что тот споткнулся и упал в сугроб. «Это же была хорошая водка!» Она прижалась к окну, прижав губы прямо к стеклу. Внизу голос Марата прорезал замерзший воздух двора: «Ну ты и мудак, Андрей!» Он вытащил бутылку водки из сугроба. Бутылка проскользнула по асфальту. Марат схватил её. «Ты знаешь, сколько это стоит, дебил?»