Одержимость

Три дня. Бутылка коньяка так и стояла на столе, нераспечатанная. Рената смотрела на неё как на врага. Они вернулись. Живые. Последний выход был адом. Снорки лезли из всех щелей, зомбированные шли стеной. Бром орал, поливая их свинцом из «Печенега», гильзы сыпались Ренате под ноги горячим дождем. Скат работал с крыши, методично отстреливая головы. Корд тащил её за шиворот, не давая остановиться, закрывая собой от осколков гранат. Они выжили. Теперь всё было кончено. Контракт закрыт. Данные переданы. Деньги переведены на счет. Рената собирала вещи. Чемодан лежал на койке раскрытой пастью. Она бросала туда одежду, не глядя. Джинсы, футболки, тот самый купальник. Всё это казалось ей чужим. Реквизитом для спектакля, в котором ей предстояло играть роль счастливой невесты. Она взяла в руки зеркальце. На шее почти зажили синяки, остались лишь желтоватые тени. Тональный крем скроет. Но как скрыть глаза? В зеркале отражался взгляд затравленного зверька, который видел смерть и чувствовал вкус крови. Этот взгляд не смыть хлоркой. В коридоре было тихо. Охрана сдала пост новой смене. Корд, Бром и Скат получили расчет. Они уходили сегодня вечером. На Большую Землю? Или в бар «100 рентген» пропивать деньги? Она не знала. И не должна была знать. — Три дня, — сказала она вслух. Голос был чужим, ломким. — Три дня до рейса. Ей нужно было просто дождаться вертолета, который заберет её на кордон. Потом машина до Киева. Потом аэропорт. Вдруг дверь открылась без стука. На пороге стоял Скат. Он был в гражданке. Джинсы, косуха, рюкзак за плечами. Выглядел непривычно молодо, почти мальчишкой, если бы не седая прядь на виске и мертвые глаза. — Уходишь? — спросил он. Рената кивнула, прижимая к груди свитер. — Мы тоже, — он прошел в комнату, сел на стул, закинув ногу на ногу. Нагло, как раньше. — Вертушка через час. Нас забирают первыми. — Счастливого пути, — выдавила она. Скат усмехнулся. Достал из кармана что-то маленькое, блестящее. Это была гильза. Та самая, от натовского патрона, которую он нашел на месте её похищения. Он сделал из неё брелок. Просверлил дырочку, продел кольцо. — Держи, — он кинул гильзу ей на колени. — Сувенир. Чтобы не забывала, кто тебя вытащил из дерьма. Рената взяла холодный металл в руки. Гильза была тяжелой. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — Скат встал. Подошел к ней. — Знаешь, Рената... я ведь правда хотел на тебе жениться. Ну, в смысле, если бы не всё это... Он осекся. Махнул рукой. — Ладно. Прощай. Он наклонился и быстро, почти целомудренно поцеловал её в щеку. Его губы были сухими и горячими. — Будь счастлива со своим ботаником. Он вышел, хлопнув дверью. Рената осталась сидеть, сжимая гильзу в кулаке до боли. Металл врезался в ладонь, оставляя след. Она понимала: это была точка. Они уходят. Исчезают из её жизни навсегда. Через час она услышала гул винтов. Подошла к окну. Транспортный Ми-8 садился на площадку перед бункером. Винты взбивали пыль и мокрую траву. Три фигурки бежали к вертолету, пригибаясь под потоками воздуха. Корд с огромным баулом. Бром, тащащий два рюкзака. Скат, легкий и быстрый. Они запрыгнули в чрево машины. Люк захлопнулся. Вертолет оторвался от земли, накренился и ушел в серое небо, в сторону Периметра. Всё. Рената прижалась лбом к холодному стеклу. Слезы потекли по щекам — беззвучные, горькие. Она была свободна. Она была богата. Через три дня она будет пить латте в Борисполе. Но глядя на удаляющуюся точку в небе, она чувствовала, как внутри неё разрастается черная дыра. Дыра размером с тот коллектор. И она знала, что никакой Олег, никакой океан и никакие деньги никогда не смогут её заполнить. Вертолет исчез за горизонтом, растворившись в свинцовых тучах. Звук винтов затих. Рената резко отвернулась от окна. — Всё, — сказала она громко. В комнате было пусто. Только её чемодан и голые стены. Она подошла к столу, взяла гильзу, подаренную Скатом. Холодная латунь. Она повертела её в пальцах, потом решительно бросила на дно косметички, завалив тюбиками с тушью и помадой. Поглубже. Чтобы не видеть. «Правильно, — думала она, застегивая молнию чемодана. — У каждого свой ареал обитания. Крысы живут в подвале. Люди живут в квартирах. Я возвращаюсь к людям». Эти три дня прошли как в тумане. Она сдала пропуск. Подписала документы о неразглашении. Получила финальный расчет. Цифра на банковском счете с шестью нулями грела душу, но уже не вызывала восторга. Это была просто компенсация. Плата за ущерб. Военный УАЗик довез её до Кордона. Потом — такси до Киева. Зона осталась за спиной. С её гнилью, радиацией и тремя тенями в черной броне. Аэропорт Борисполь встретил её гулом, светом и запахом дорогого кофе. Рената стояла в зоне прилета. На ней были чистые джинсы, белый кашемировый свитер и легкое пальто. Волосы уложены. Макияж скрывал тени под глазами. Она была идеальной. — Рената! Она вздрогнула. Не от страха, а от того, насколько этот голос был... звонким. Чистым. Без хрипотцы, без мата, без тяжести. Олег бежал к ней через толпу с огромным букетом белых роз. Он был красив. Ухоженная борода, модная стрижка, бежевый плащ, мягкие мокасины. Он пах лавандовым кондиционером для белья и парфюмом «Chanel». Он подбежал, бросил цветы на пол и подхватил её на руки, кружа. — Боже, ты вернулась! Живая! Моя девочка! Рената повисла в его объятиях. Его руки были мягкими. Ладони — гладкими, как бумага. Ни одной мозоли. Никакой жесткости. Он держал её бережно, боясь помять, боясь сделать больно. «Как вату, — мелькнула мысль. — Он держит меня как вату». Она вспомнила железную хватку Брома. Вспомнила, как Корд сжимал её бедра до синяков. Рената зажмурилась, отгоняя наваждение. — Привет, — выдавила она, улыбаясь. Улыбка вышла резиновой. Олег поставил её на пол. Взял её лицо в свои ладони. Поцеловал. Его губы были мягкими, влажными. Поцелуй был нежным, аккуратным. Стерильным. Никакого привкуса железа. Никакого табака. Никакой животной жажды. — Ты похудела, — сказал он, с тревогой глядя ей в глаза. — И бледная такая. Бедная моя... Ну ничего. Бали нас ждет. Завтра вылетаем. Я всё устроил. Океан, фрукты, массаж... Тебе нужно забыть этот кошмар. — Да, — кивнула Рената. — Это был кошмар. Олег наклонился, чтобы поднять цветы. Рената смотрела на его шею. Чистая, белая кожа над воротником рубашки. Тонкая, беззащитная. «Скат сломал бы ему шейные позвонки одним движением, — подумала она равнодушно. — Просто щелчок. И нет Олега». Она испугалась этой мысли. Олег выпрямился, протягивая ей розы. — Пойдем? Машина на парковке. Он взял её чемодан. Он катил его легко, колесики бесшумно скользили по плитке терминала. Рената шла рядом. Она сунула руку в карман пальто. Пальцы нащупали косметичку. Сквозь мягкую кожу она почувствовала твердый, холодный контур гильзы. — Пойдем, — сказала она. Она взяла Олега под руку. Вокруг были люди, свет, цивилизация. Её жизнь вернулась в колею. Грязь смыта. Синяки зажили. Но когда они вышли на улицу и холодный осенний ветер ударил ей в лицо, Рената на секунду задержала дыхание. Ей показалось, что в выхлопных газах такси она уловила запах оружейного масла и мокрого бетона. Показалось. Она села в машину, захлопнула дверь и отвернулась к окну. Зона не отпускает. Но она научится врать. Себе, Олегу, всему миру. Это был страшный сон. И она только что проснулась. Бали оказался не раем. Он оказался пыточной камерой с видом на океан. Прошло три недели. Рената лежала на шезлонге у бассейна. На ней был тот самый красный купальник. Но он висел на ней мешком — она похудела на пять килограммов. Кожа была бледной, почти прозрачной, несмотря на тропическое солнце. Голова раскалывалась. Это была не просто мигрень. Это было ощущение, будто в череп вбили раскаленный гвоздь. Боль пульсировала в висках, отдавала в затылок, скручивала желудок. Олег плавал в бассейне. Он смеялся, брызгался водой. — Рената, иди ко мне! Вода — парное молоко! Ее затошнило. От его голоса. От его беззаботности. Каждый километр расстояния между ней и ними натягивал невидимую струну внутри неё. В Киеве было просто плохо. В самолете стало хуже. Здесь, на другом конце света, струна натянулась до предела, грозя разорвать её внутренности. Это была ломка. Настоящая, героиновая ломка, только наркотиком были не вещества. Наркотиком были они. Ей снились не кошмары. Ей снилось, что она задыхается, а воздух есть только в легких Брома. Что она замерзает, и согреться можно только об спину Корда. Что она слепнет, и глаза Ската — её единственный свет. — Я не могу, — прошептала она, вставая. Ноги дрожали. Она побежала в ванную и её вырвало желчью. В тот же вечер она купила билет обратно. В Киев. Олег кричал, плакал, умолял. Называл её истеричкой. Пытался удержать. Она смотрела на него пустыми глазами. — Мне больно, Олег. Физически больно. Я умираю здесь. Она бросила его на вилле. Бросила всё. Киев. Осенняя слякоть. Как только шасси коснулись полосы в Борисполе, гвоздь в голове перестал быть раскаленным. Боль притупилась, стала ноющей, тягучей. Струна ослабла. Рената вышла из терминала. Она не поехала домой. Она не поехала к родителям. Она села в такси. — Куда едем? — спросил водитель. Рената закрыла глаза. Она прислушалась к себе. Внутри, в солнечном сплетении, пульсировал компас. Он тянул её. Не на Печерск, где была её квартира. Он тянул её на окраину. В промзону на Выдубичах. — Просто едьте, — сказала она. — Я покажу дорогу. Она ехала, повинуясь инстинкту, как перелетная птица. Пси-излучение того Выброса в колодце не просто ударило по мозгам. Оно спаяло их нервные системы. Сахаров назвал бы это «синхронизацией нейронных контуров». Зона назвала бы это «Сцепкой». Такси остановилось у грязного, обшарпанного бара «Ангар». Вокруг — гаражи, СТО и мрачные бетонные заборы. — Девушка, вам точно сюда? — водитель покосился на её дорогое пальто. — Место гиблое. — Точно, — она сунула ему купюру, не требуя сдачи. Рената вышла под дождь. Запах мокрого асфальта и выхлопных газов ударил в нос. И еще один запах. Едва уловимый. Родной. Она толкнула тяжелую железную дверь. В баре было накурено, играл тяжелый рок. Публика — дальнобойщики, работяги, мутные личности. Они сидели в самом дальнем углу. Трое. Они не пили. Стол был пуст. Они просто сидели, опустив головы, словно ждали приговора. Корд крутил в руках пачку сигарет, разрывая её в клочья. Он похудел, осунулся, под глазами залегли черные круги. Бром сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его мощные плечи ссутулились. Руки лежали на столешнице, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели. Скат тряс ногой под столом в нервном тике. Он выглядел больным, серым. Они чувствовали то же самое. Боль. Пустоту. Невозможность дышать поодиночке. Рената сделала шаг. Каблуки цокнули по бетонному полу. Корд поднял голову первым. Резко, как от удара током. Его ноздри раздулись, втягивая воздух. Следом поднял голову Бром. Потом Скат. В их глазах не было удивления. В них была мука, сменяющаяся безумным, жадным облегчением. Музыка в баре, звон стаканов — всё исчезло. Остался только гул натянутой струны, которая наконец-то перестала резать плоть. Рената подошла к их столу. Она стояла, глядя на них сверху вниз. Красивая, в кашемировом пальто, с идеальной укладкой, которая уже начала мокнуть от дождя. — Болит, — сказала она тихо. Одно слово. Бром издал звук, похожий на всхлип. Он протянул руку — огромную, дрожащую ладонь — и коснулся её пальто. Просто чтобы убедиться, что она здесь. Что она материальна. Как только его пальцы коснулись её бедра, волна тепла, почти наркотического кайфа, прошла по телу Ренаты. Боль в висках исчезла мгновенно. Её колени подогнулись. Скат вскочил, подхватывая её под локоть, усаживая на стул между ними. Он прижался плечом к её плечу, закрыл глаза и глубоко, судорожно вдохнул. Корд накрыл её руку своей ладонью. Его кожа была горячей, сухой. Они облепили её. В грязном баре, на глазах у всех. Бром уткнулся лбом ей в плечо, вдыхая запах её дорогих духов, смешанный с дождем. Скат гладил её по спине, успокаивая свою дрожь. Корд сжимал её пальцы до хруста. Круг замкнулся. Пси-узел затянулся. Им не нужно было разговаривать. Им не нужно было выяснять отношения. Физиология победила разум. Зона связала их крепче, чем любой ЗАГС, крепче, чем любая любовь. Теперь они были единым организмом, который мог существовать только вместе. Раздельно — смерть. Вместе — жизнь. Рената смотрела в стену невидящим взглядом. По её щеке катилась слеза. Она понимала, что больше никогда не улетит на Бали. Что её карьера, её жених, её нормальная жизнь — всё кончено. Но голова больше не болела. И страха не было. Она сжала руку Корда в ответ. — Поехали домой, — сказала она. — Куда угодно. Только не отпускайте. Квартира на Печерске была похожа на музей. Белые стены, минимализм, дизайнерская мебель, огромные окна с видом на Днепр. Здесь пахло лавандой и дорогим клинингом. Этот стерильный рай не был готов к вторжению. Дверь открылась. Рената вошла первой, скидывая туфли на бежевый коврик. Следом зашли они. Грохот армейских ботинок по итальянскому паркету звучал кощунственно. Три огромные, темные фигуры в потертых кожанках и камуфляжных штанах заполнили собой прихожую, мгновенно делая её тесной. Бром задел плечом вешалку. Дорогая металлическая конструкция качнулась. Он поймал её, оставив на хроме мутный отпечаток ладони. Здесь, в этом белом пространстве, их чужеродность была абсолютной. Они выглядели как волки, забравшиеся в операционную. Но Ренате было плевать. Как только дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, воздух в квартире загустел. Пси-поле, которое они генерировали вместе, накрыло их плотным куполом. Корд прислонился спиной к двери, закрывая её на все замки. Щелчок, щелчок, щелчок. Звук звучал как приговор. — Чисто, — пробормотал Скат по привычке, но его голос дрожал от возбуждения. Он скинул куртку прямо на пол. Рената стояла посреди гостиной, обхватив себя руками. Её трясло. Близость к ним, которую она искала, чтобы снять боль, теперь переросла в другое. В жар. В тот самый животный голод, который накрыл их в колодце. Только теперь не было грязи. Не было крови. Не было Выброса. Был белый диван за пять тысяч евро. И были они. Бром подошел к ней. Он двигался медленно, как во сне. Его глаза были черными, зрачки расширены во всю радужку. Он протянул руку и коснулся её щеки. Нежно. Почти благоговейно. — Ты пахнешь домом, — прохрипел он. Рената закрыла глаза, прижимаясь щекой к его грубой ладони. — Я думала, я сдохну там, на острове, — прошептала она. — Я думала, у меня опухоль мозга. Такая была боль. — Мы тоже, — Корд подошел сзади. Его руки легли ей на талию, притягивая к себе. — Скат два раза пытался застрелиться. Осечка. Оба раза. — Зона не отпустила, — шепнул Скат, подходя вплотную, замыкая треугольник. Они стояли в центре её гостиной, в центре её жизни, которую они разрушили и спасли одновременно. — И что теперь? — спросила Рената, глядя на Брома снизу вверх. Вместо ответа Корд, стоявший сзади, медленно расстегнул молнию на её платье. Звук был тихим, шелестящим. Платье из мягкого кашемира соскользнуло с плеч, упало к ногам мягкой лужицей. Она осталась в кружевном белье. Том самом, которое покупала для Олега. Бром застонал. Глухо, утробно. Он опустился на колени перед ней, прямо на дорогой паркет. Его руки обхватили её бедра, лицо уткнулось в её живот, вдыхая запах кожи через тонкое кружево. Скат, как завороженный, провел пальцами по её шее, по ключицам, спускаясь к груди. — Наша, — выдохнул он. — Теперь навсегда наша. Корд подхватил её на руки. Легко, как пушинку. Понес в спальню. Там была огромная кровать с белоснежным бельем. Обитель целомудрия и скучного секса по ...расписанию. Корд бросил её на кровать. Белое покрывало прогнулось под её весом. Вслед за ней на кровать забрались Бром и Скат. Пружины матраса жалобно скрипнули под весом трех здоровых мужиков. В этой спальне, предназначенной для двоих, им было тесно. Но теснота была правильной. Той самой, необходимой. Корд навис над ней, опираясь на руки. Его лицо, жесткое, со шрамом на брови, на фоне белых подушек выглядело пугающе. — Больше никаких женихов, Рената, — сказал он тихо. Это была не угроза. Констатация факта. — Никаких Бали. Никаких побегов. — Я знаю, — ответила она, глядя в его серые глаза. Бром лег рядом, прижимаясь всем своим огромным телом к её боку. Он закинул тяжелую ногу на её ноги, фиксируя, придавливая к матрасу. Его рука легла ей на грудь, накрывая ладонью сердце. — Стучит, — улыбнулся он. Впервые за долгое время искренне. — Как у птички. Скат устроился с другой стороны. Он уткнулся носом ей в шею, там, где раньше был засос. — Здесь пахнет... скукой, — пробормотал он. — Надо проветрить. Он потянулся и укусил её за мочку уха. Остро, больно. Рената выгнулась, простонав. Это было началом. В ту ночь они не занимались любовью в человеческом понимании. Они метили территорию. Они смывали с неё запах Олега, запах «Hugo Boss», запах стерильности. Они вбивали в неё своё присутствие. Белые простыни смялись, сбились в ком. Дорогие подушки полетели на пол. Рената кричала. Не от страха. От переизбытка чувств, от того, что пустота внутри наконец-то заполнилась до краев. Каждый толчок, каждое прикосновение подтверждало: она жива. Она принадлежит им. А они — ей. Под утро, когда за окном посерел рассвет, они затихли. Она лежала посередине, укрытая лоскутным одеялом из мужских тел. Голова на плече Корда. Нога закинута на бедро Брома. Рука Ската на её животе. В квартире пахло потом и сексом. Запах, который раньше вызывал у неё отвращение, теперь казался единственно правильным запахом дома. Рената смотрела в потолок, на идеальную лепнину. Завтра придется что-то решать. Объясняться с Олегом, который, наверное, сходит с ума. Увольняться. Продавать эту квартиру, которая стала слишком... хрупкой для их новой стаи. Но это будет завтра. А сейчас она просто глубоко вздохнула и закрыла глаза, чувствуя, как синхронно бьются четыре сердца в одном ритме. Боль ушла. Струна ослабла. Они дома.