14 августа

Невероятно. Четыре года назад Ди и не мог подумать о чём-то таком. Когда мальчику было всего пятнадцать, его не интересовала игра на гитаре. Да, он хотел научиться играть на ней, но лишь для того, чтобы впечатлить уже свою девушку. А сейчас он — самый молодой, самый известный, самый громкий гитарист и солист во всем гребаном городе. Два года назад он вцепился в эту жизнь зубами. Репетиции до кровавых мозолей, ночи без сна, деньги, летящие в трубу, и нервы, сдающие в аренду — всё это обернулось оглушительным успехом. Интересно, его папочка доволен? Глэм ведь никогда в него не верил. Теперь, спустя время, парень кривит губы в горькой усмешке, прокручивая в голове тот злополучный урок. Если бы не Лиф, если бы она не вцепилась в него тогда и не заставила продолжать — так и сгинул бы никем. Пустым местом. Ничтожеством. Ди помнит тот день до мельчайших деталей — полтора года назад он закрыл за собой дверь, даже не оглянувшись.

***

Глэм стоял в коридоре и смотрел на сына, застывшего у двери с дорожной сумкой. На лице — привычная мягкая улыбка, но в глазах затаилось напряжение. Он подавил нервный тик и шагнул ближе. — Ди, ты куда-то собрался? Почему не предупредил? Проводить? Когда вернёшься? Подросток зло взглянул на отца. Гадость. Он хотел незаметно уйти, а позже отправить Хэви смс-ку о том, что парень в порядке, жив и здоров, просто решил начать новую жизнь. Чтобы мама и брат не волновались. А отец… Он бы и не заметил. И вот же нет. Ди так долго подбирал день ухода, сверял графики всех членов семьи, рассчитал всё до мелочей — и ради чего? Чтобы его так позорно поймали? Да ещё и отец? — Никогда! — взорвался Ди, и голос его сорвался на хрип. — Я никогда сюда не вернусь! Это не мой дом, а ты — не мой отец! И если я когда-нибудь приду, даже не смей впускать меня на порог! Улыбка сползла с лица бывшего Себастьяна. В глазах — смесь испуга и недоумения. — Сынок… Что ты такое говоришь? Я твой папа, и я всегда им буду. Что бы ни случилось. Прошу, скажи — это из-за гитары? Это всё из-за неё? — «Что бы ни случилось»? Серьёзно? — Ди криво усмехнулся. — Когда я только учился, я был бездарностью. А как только начал чего-то добиваться и засветился в телевизоре — так ты сразу «всегда будешь моим отцом»? — Ди, мальчик мой… Может, я правда не умею показывать чувства. Но я горжусь тобой. И знаешь, чем? Что ты смог добиться такого — и это при полном отсутствии врождённого таланта. А тогда… Тогда ты просто хотел впечатлить девчонку, разве нет? Я просто хотел уберечь тебя от напрасного времени. От разочарования… — От неизбежного провала?! — Ди рассмеялся, но смех вышел злым. — Как видишь, я не разочаровался. Ну, разве что в тебе. Глэм выдохнул — громко, через силу. В глазах защипало, но он сморгнул. — Сынок, прошу, останься. Мы с мамой любим тебя. Хэви любит тебя. Я… Я исправлюсь. Стану лучше. Только скажи — что я делаю не так? Я сделаю всё. Всё, что угодно, чтобы стать для вас хорошим отцом. — Нет, — отрезал Ди. — Я не верю. Ты просто не умеешь любить. Знаешь, как я хотел быть таким, как ты? Как сильно я мечтал стать твоей копией? А теперь вижу — внутри тебя пустота. Ни капли любви к нам. Надеюсь, я никогда не стану тобой. Он выпалил это на одном дыхании и вылетел за дверь, даже не хлопнув. Бежал, не разбирая дороги. Не заметил, как промчалась мимо мама на своём байке. Сердце саднило и совсем не от бега. Слишком грубо, слишком жестоко. Он сам это понимал. И всё равно до сих пор не был до конца уверен, что Глэм действительно такой монстр. Может, он просто ошибался? Может, налгал себе, чтобы было легче уйти? Но возвращаться он не мог. Не мог дальше ждать похвалы, которая не приходила. Не мог вымаливать тепло, которого не существовало. Не мог смотреть в глаза человеку, который должен любить его просто за то, что он есть, — и не видеть там ничего. Отец даже не смог нормально поздравить его. Помнится, Ди сидел перед телевизором, весь на нервах, ждал его реакции. Имя прозвучало в новостях, показали его выступление. Глэм приподнял бровь, скрестил руки на груди и выдавил: «Неплохо. Жду, когда заиграешь ярче». Что это, чёрт возьми, должно было означать? Ди так и не понял. Он рухнул на ближайшую скамейку, закрыл лицо ладонями и выдохнул. Всё. Свобода. Отец не станет переживать. Он еще и успокоит всех, найдёт убедительную ложь про то, что сын просто решил пожить отдельно. Мальчик так и не узнает, что, зайдя в дом, Виктория спросит мужа простой вопрос: «Куда это Ди умчался? Бежал, блять, как в жопу ужаленный». Не узнает, что тихим шёпотом Глэм скажет простое «ушёл» и упадёт на колени, больно ими же ударившись. Не узнает, как Виктория старалась успокоить любимого человека, вытирая слёзы. И не узнает, как Глэм в полубреду прошепчет: «Если ребёнок ушёл из дома, это исключительно вина родителей. В нашем случае — это именно моя вина».

***

Юноша вздрогнул. День побега до сих пор навевает тоску на сердце парня. Ди отчаянно убеждал себя, что Глэм заслужил всё, что он тогда наговорил. И чем больше он себя убеждал, тем больше верил. Глэм — плохой отец. И этот факт стал очередной хорошей пиар-фишкой парня. Ди помнит, как однажды после концерта к нему подошёл репортёр и спросил, кому он посвящает свои песни. Парень зло усмехнулся и сказал: «Моему отцу, который никогда не верил в меня и никогда не любил своего сына». И понеслось. Бедный мальчик семнадцати лет стал самостоятельно стремиться к мечте, не обращая внимания на жестокое обращение отца, и добился успеха. Он молод, умён, талантлив, красив и имеет грустную предысторию. Только дурак не захотел бы взять интервью у юного гитариста. Действительно, приглашений были десятки. Но парень отказывался, подогревая интерес фанатов, ожидая достойного предложения. И вот наконец он согласился на интервью спустя год — у самого известного блогера их города, обладающего огромной аудиторией. Сегодня парень расскажет свою душещипательную историю, тщательно отрепетированную тысячи раз.

***

— Итак, Ди, я счастлив, что смог первым взять интервью у столь юного и талантливого парня. Расскажи, в чём секрет твоего успеха? Классический вопрос ради создания дружелюбной атмосферы. Ди усмехнулся. Как будто они не знают, ради чего сюда пришли. — Труд и только труд. У меня не было предрасположенности к игре на гитаре. Каждая нота давалась мне крайне тяжело. Нервы были на пределе, пальцы ужасно болели, но я не сдавался, даже несмотря на пренебрежительное отношение отца ко мне. Парень решил ускорить процесс. Интервьюер хищно усмехнулся и нацепил маску сострадания. — Неужели он тебя не любил? — Думаю, мой отец не способен любить. Он даже не может нормально сказать: «Молодец, сынок, горжусь тобой». — Наверное, тяжело идти вперёд, когда родной человек должным образом не замечает тебя. Однако, Ди, прости, мне кажется, ты о чём-то недоговариваешь. Блондин уже думал продолжить заготовленную речь, отвечать на все заранее продуманные вопросы. Но последняя фраза смутила молодого человека. — Что вы имеете в виду? — Знаешь, не только ты из вашей семьи выделяешься. У тебя же есть тётя. Лидия Швагенваген. Она сестра твоего отца. И знаешь что? Она унаследовала всё имущество их отца, а её брат получил какую-то коробку. Эту историю рассказал мне их кузен, тот и то получил золотые часы. Это навело меня на мысль, что твой отец, известный как Себастьян Швагенваген или же Глэм, был плохим сыном. Я взял интервью у Лидии, чтобы подтвердить эту теорию, да и в принципе узнать о твоей тёте побольше. Она же, получив это наследство, стала одной из самых богатых женщин в нашем городе. В общем, мы отсняли материал, ты его ещё не видел. Он выйдет только через час. Хочешь эксклюзивно увидеть отрывок оттуда? Ди опешил. Весь его план рухнул, но он не показал виду. — Можно. Всё равно ничего стоящего не узнаю, тётя Лидия не особо разговорчивая. Чистый блеф. Парень никогда даже не видел эту тётю Лидию, но блондин не должен подавать виду, что его что-то может удивить. — Раз так, давай взглянем на экран. Включайте запись.

***

— Прошу, не перебивайте. Рассказывать о брате… Всё ещё больная тема. Мы с ним родом из благородной семьи аристократов и потомственных музыкантов. Светские вечеринки, роскошь, дорогая одежда — всё это дал нам почивший отец. Тем удивительнее осознавать, что Густав Швагенваген был обычным домашним тираном. Когда я родилась, отец был ужасно зол на маму. Мол, не родила наследника, что уж с девки взять. До четырёх лет я была единственным ребёнком. И в столь раннем возрасте я поняла: чем я послушнее, тем больше отец сможет одарить меня своей главной наградой — своим отсутствием в моей жизни. С Себастьяном было по-другому. Он же мальчик, а значит, наследник. И едва мой брат смог стоять на ногах, ему уже накупили нотных грамот и детскую скрипку. Представляете, он ещё не умел есть самостоятельно и чётко выражать мысли, но уже держал скрипку в руках! Однако сыграть он ничего не мог, но наш отец не хотел понимать этого. Я заступилась за малыша, а отец первый раз в жизни меня наказал — дал пощёчину. С тех пор я поняла, что нельзя ни за кого заступаться. Когда Себастьяну исполнилось шесть, он уже играл Моцарта. Желая удивить и порадовать отца, брат решил самостоятельно репетировать. Он тогда излишне сильно замахнулся смычком и задел старинную семейную вазу, которая упала и разбилась. Себастьян в панике стал собирать осколки и порезался. Заметив это, я отправила его в свою комнату и сама убрала осколки. Неожиданно мне захотелось успокоить бедного мальчишку. Я принесла ему пластыри, но вместо того чтобы заклеить ранку, я приклеила их ему под нос! А Себастьян стал изображать отца! Самое радостное воспоминание из детства… Однако отец про всё узнал, ему рассказал Рофт, наш дворецкий. Меня он лишил еды и воды на сутки, а маленького Себастьяна впервые наказали… тридцатью ударами деревянной линейкой по правому запястью. Слышали бы вы, как он тогда плакал… Тогда я поняла, что сочувствие в нашем доме тоже под запретом. Время шло, мы росли. Я больше не выказывала признаков неповиновения, чем заслужила доверие отца. К тому же он со мной всегда был мягче, я же девушка. Однако с Себастьяном всё было иначе. Признаю, брат всегда был талантливее меня. Его игра почти всё время была безупречна. Его ум острый, а оценки безукоризненны. Его костюм был идеально выглажен. Но отцу было мало и недостаточно. Думаете, он хвалил кого-то из нас? Мне мог бросить слово «неплохо», а Себастьяну вечно твердил, что он бездарность, что он опозорится сам и опозорит нашего дорогого отца. И любой малейший проступок брата порицался одинаково: ударами линейкой по запястью. Отец как начал своё наказание, так и продолжал. Бывало, он не трогал Себастьяна месяцами, бывало и наоборот: он бил его месяцами. Если подумать, так продолжалось на протяжении десяти лет. Психологическое насилие сопровождалось физическим. Когда отец бил его линейкой, я замечала, что на лице Себастьяна больше не появлялись даже признаки боли. Он был настолько безразличен к происходящему, что я даже испугалась. С тех пор я перестала чувствовать что-то к нему. А брату было только десять лет… Всё стало меняться, когда пятнадцатилетний Себастьян поступил в консерваторию. На вступительном экзамене он познакомился с каким-то отбросом, который его же и обошёл! Непростительная слабость для наследника потомственных музыкантов. Себастьян был только вторым. На следующий день мой брат опять ушёл в консерваторию. И вернулся домой намного позже, чем нужно. Тогда отец впервые на моей памяти избил руку Себастьяна до крови, будучи нетрезвым. Я стояла за дверью и слушала, как мама отговаривала отца бить брата. Слышала, как он впервые в моей жизни толкнул маму, и она влетела в стену, сильно ударившись головой. Он продолжил избивать Себастьяна, запретив ему выходить из дома. А моё сердце впервые за долгое время предательски ёкнуло в желании пожалеть их обоих. Но я сдержалась. Как оказалось, несмотря на запрет выхода из особняка, Себастьян сбегал из дома. Ночью. Учился играть на гитаре вместе с тем отбросом, создав с ним группу. Однажды брат подкупил меня, чтобы я соврала отцу, будто тот ушёл на внеплановую репетицию в консерватории днём. Я подтвердила отцу его слова за сто долларов. Моя величайшая ошибка. При очередной проверке комнаты Себастьяна была обнаружена странная верёвка. Отец дёрнул её, после чего открылась стенка, в которой была странная железяка. При помощи железяки он отковырял напольную дощечку. А внутри лежало что-то наподобие макета города и маленькая зелёная записная книжка. Личный дневник Себастьяна. Отец узнал, что я соврала ему, и второй раз в жизни ударил меня. Я знала, что Себастьян не жилец. Отец заставил меня стоять на пороге нашего особняка, ожидая брата. Даже когда пошёл дождь, он не шелохнулся, чтобы пойти внутрь… Вдруг я увидела Себастьяна, который бежал, прикрывая футляром скрипки голову, чтобы хотя бы она осталась сухой. Но увидев нас, он остановился и опустил руки. Дальше — я помню слова отца дословно, но утомлять этим не буду. Единственное: отец хотел отвезти Себастьяна к доктору Гансу, который лечил какими-то сомнительными таблетками, мешающими ясно мыслить. Отец дал брату выбор: семья или хлам. Я впервые спустя почти десять лет увидела слёзы брата. И если в шесть лет он плакал от дикой боли и обиды, то тогда он плакал от глубочайшего отчаяния. Различив его эмоции, я увидела, как весь его мир, тот, что был тайным и в котором он был счастлив, разрушился в один миг. А дальше произошло немыслимое. Себастьян сказал, что его зовут Глэм, и ушёл из дома. Отец кричал ему вдогонку, что тот должен остановиться, но Себастьян продолжал идти. Тогда отец продолжил кричать, что он больше не его сын, что если он вернётся, то он его не пустит назад. Что он жалкий недоношенный червяк, который выбрал хлам. Простите за мою слезу. Тогда я обязана была сдержать эмоции, но сейчас я не могу этого сделать. Тогда я только и сумела прошептать: «Прости, Себастьян». С его уходом отцу было некуда деваться. И наследницей стала я. Теперь через всё, что проходил Себастьян, стала проходить я. Только меня линейкой отец редко бил. У девушек же не может быть шрамов, их кожа должна быть идеальной. Наказывал он меня по-другому, так, чтобы синяки не оставались надолго. Но я смогла выстоять. Я стала достойным наследником, которым должен был стать Себастьян. За все мои страдания — награда — наследство отца. Правда, спустя месяц после ухода Себастьяна я чуть не сломалась, просила его вернуться. Но он не вернулся. И отвечая на ваш вопрос, каков человек, вырастивший самого одарённого юного гитариста, я не знаю, что сказать. Я видела брата за всё это время только дважды — спустя месяц и на оглашении завещания. Но если вы думаете, что Себастьян тоже способен ударить своего ребёнка, то я отрицать не буду. Возможно, Ди ушёл по той же причине, что и его отец когда-то. Вы не видели эту жуткую улыбку на лице брата, которая была на всех наших двух встречах. Возможно, он не смог побороть детские травмы и стал похож на нашего отца. Узнайте это у Ди, он вам точно скажет. — Лидия… Это ужасно. Как хорошо, что несмотря ни на что, вы смогли вырасти достойным человеком. А насчёт вашего брата я сомневаюсь… Спасибо вам за интервью и личный дневник Себастьяна. Мы передадим его Ди и спросим, что он думает об этом, уже 14 августа. Тогда же и выйдет ваше интервью.

***

Ди молча сидел и часто хлопал глазами, переваривая информацию. Неужели всё это правда? Неужели его папа прошёл через такую боль? — Итак, Ди, насчёт Себастьяна… — Его зовут Глэм, — грубо, резко, но решительно произнёс парень. — Хорошо, Глэм… Он бил тебя? Ди задохнулся от возмущения, его глаза выпучились, а сам он сжал руки в кулаки, стараясь не ударить того идиота. Однако идиот принял реакцию блондина за другое. — Значит, вот почему ты уверен, что отец тебя не любил? Он также считал тебя ничтожеством, каким видел Глэма Густав? — Не смейте, — начал Ди злым шёпотом, повторив уже громче и яростнее, — не смейте сравнивать моего отца с моим конченым дедом! Он бы никогда и ни за что не поднял бы руки на своих детей! Однако ведущий интервью не поверил юному гитаристу и лишь скептически спросил: — Да ну? Отчего же на твоих запястьях всегда много браслетов? Или как сегодня — почему ты надел напульсники? Ди будто окатили ледяной водой. Он никогда не видел руки отца без тех же аксессуаров. Парень со злостью снял напульсники и бросил их прямо в лицо ведущему. — Ну? Смотри! Видишь? Ничего нет! Ни-че-го! Потому что папа никогда меня не бил! Я вообще их ношу, чтобы больше походить на него. Это его фирменный стиль… — Странно, ты хочешь походить на человека, который никогда тебя не любил? Унижал и презирал? Может, у тебя синдром жертвы? Или же твой отец… — Он не плохой отец… Это я плохой сын.