14 августа

Глэм уже пятый раз переслушивал рассказ Лидии о нём. Открыв это интервью с многообещающим названием «Как же Лидия Швагенваген стала одной из самых богатых женщин?», он не мог представить, что там будет целый блок о нём. И о музыкальной карьере сына. И о том, что, вероятнее всего, его старший ребёнок прямо сейчас узнаёт про отца страшную правду. Или читает его личный дневник. Глэм и сам не помнит, что там писал, но уверен: написанное внутри неблагоприятно скажется на мнении сына… Мысли об этом сводят с ума. Металлист хранил свою тайну под семью печатями, не желая напрягать никого из родных. Даже Чес знает далеко не всё. А теперь его подноготную полностью раскрыли. Любой встречный может узнать о его личном, просто посмотрев интервью. Глэм всего два раза в жизни чувствовал себя настолько разбитым: когда он сам ушёл из дома и когда уже его сын сделал то же самое. Злиться на Лидию не было сил. Чёрт же знает, чего она хотела добиться этим рассказом. Пропиарить себя, опозорить Глэма, заставить сожалеть — уже не важно. Сделанного не вернёшь. Блондин пошёл на кухню. Покопавшись в самом высоком ящике, он нащупал желаемое. Хороший, крепкий и достаточно выдержанный коньяк быстро заполнил специальный сосуд. Ещё быстрее он обжёг глотку мужчине. Ещё вчера он почувствовал надежду, что его жизнь наладится. Сегодня он почувствовал себя опустошённой оболочкой, в которой когда-то хранилось действительно что-то ценное. — Глэм, блять, ты не поверишь, что произошло. Я, значит, прихожу к бобрам, а они там ржут как кони драные и пиздят, типа: «Смотрите, Глэм в тёлку переоделся и делает вид, что он успешная фифа». Ну я им как вмазать хотела, но увидела эту, твою сестру-сучку и… Виктория как зашла в дом, так не переставала тараторить, направляясь к мужу. Зайдя на кухню, она замерла от удивления. Её самый позитивный, добрый и лучший муж на свете хмуро вливал в себя коньяк, будто находясь всеми мыслями не здесь. — Вот же сука! Глэм, эта стерва рассказала правду? Металлист поднял опустошённый взгляд на жену и молча кивнул в знак согласия. В игре в гляделки никто не заметил, как в дом зашёл один из членов семьи. — Глэм… Почему не рассказывал? Виктория насколько могла, настолько плавно и медленно подошла к мужу и села напротив него, смотря прямо в глаза. — О чём? О том, что твой муж, вероятнее всего, психически нездоровый человек, который не может побороть детские травмы в сорок лет? Или о том, что у меня на генетическом уровне предрасположенность избивать своих детей? Байкерша услышала самый обычный голос мужа и съёжилась. Когда он говорит таким голосом, ничего хорошего не жди. — Обо всём, Глэм. — Прости, Вики, но когда пытаешься добиться девушку, лучше не рассказывать о таком. Ну а будучи твоим мужем, уже и не хотелось пугать тебя своей натурой. К тому же, разве это интересно? Глэм опустошил очередную рюмку и хотел налить себе другую. Однако трясущиеся руки подвели его, разлив жидкость на стол. Прошептав тихое «блять», мужчина сделал глоток прямо из бутылки. — Придержи-ка ты коней, алкоголик недоделанный. Тебя унести от запаха пива может, а он тут коньяк хлещет из бутылки прям! Сначала поговорим, а то потом способен не будешь. — Да о чём тут, блять, говорить?! Это прошлое, ему не место в настоящем. Хватит мне про него напоминать. Гитарист крикнул на жену и громко хлопнул по столу, отчего рюмка упала и разбилась. Звук разбитого стекла более-менее вернул мужчину в реальность, и он устало закрыл глаза. Сын их семейства спрятался за стеной и обеспокоенно стал наблюдать за родителями. — Прости, Вики. Я не хотел на тебя кричать. Мне жаль. Аккуратнее, здесь осколки, я уберу их. Байкерша с недоумением смотрела на своего мужа. Он никогда прежде на неё не орал, да он даже на детей от силы три раза голос поднимал, а тут… Тем временем блондин с тремором в руках убирал стекло. Один осколок впился в ладонь. Мужчина с безразличием вытащил его и выбросил. — Глэм, у тебя кровь, дай помогу. — Не волнуйся, Вики, это ещё не та кровь, которую нужно бояться. Да и остановить её легче простого. Другим делом была кровь от линейки. Там и перебинтовывать нужно было, и обрабатывать аккуратно — раны-то глубокие. Знаешь, что забавно? Эмоции при наказании. Упаси господь, если на моём лице отобразится хоть капля эмоций. Дорогой отец сразу решил бы, что я издеваюсь над ним, смеюсь открыто. Или же что я слабак, который притворяется, что ему больно. А раз так — и бить надо сильнее, урок же не усвоен. Подумаешь, рука онемела. Да и чёрт с ней, если она откажет. Это не причина, чтобы не играть на скрипке. Причём идеально. Иначе нельзя, за фальшь необходимо наказание. О, помню, как тренировался держать безэмоциональное лицо. Надо было отвлечься, отличным методом стал подсчёт ударов. По статистике, чаще всего было тридцать ударов. Больше всего было 78 ударов подряд, а однажды он всего лишь ударил 10 раз. Думаю, это был не урок, а так, профилактика. Мужчина мелодично проговорил это самым высоким неискренним голосом, на который был способен. Он с лёгкостью обработал рану и расправился с осколками. Будучи в нервном состоянии, он не заметил, как Виктория встала с места и положила руки на плечи мужа. — Вот он я, Вики. Такой, какой есть, даже сейчас с малой долей информации о себе. Если ты захочешь уйти от меня, сделай так, чтобы я этого не видел. И обязательно забери Хэви, я не смогу за себя ручаться после твоего ухода. Боюсь, я стану как мой отец. — Заткнись, Глэм, и больше не смей мне говорить такую поеботу! Иначе привяжу тебя к себе, и ты хрен куда от меня денешься! Лучше расскажи ещё своего говна, я выслушаю. — Но, Вики… По интервью Лидии и моему рассказу и так можно сделать определённые выводы. Почему ты просишь ещё рассказать, а не убегаешь прочь от меня? Женщина нахмурилась и гневно зыркнула на него. Оглядевшись вокруг, она заметила кухонное полотенце. Байкерша сдержала своё слово и привязала сначала руку мужа к полотенцу, а потом уже и свою. — Я предупреждала тебя, умник херов. И как ты такой головастый, знающий всё на свете, не понимаешь простых вещей? Я твоя жена, а ты мой муж. Ты моя опора, а я твоя. Я твой тыл, твоя стена, твоё плечо, в которое ты слюни и сопли можешь пускать. Твоё дерьмо — моё дерьмо. Твоя боль — моя. Я приму тебя любым — с твоей чудоковатой улыбкой или же без неё. Расскажи ещё. Мужчина был растроган своей женой, и по его лицу скатилась предательская слеза. Глэм с упоением бросился в объятия жены и вдохнул дивный аромат рыжих волос своей Валькирии. Юноша за стеной слегка улыбнулся милой картине. Тем временем глава семейства насколько было возможно отстранился от жены. С немного затуманенным взглядом Глэм посмотрел на губы рыжеволосой красавицы. Не сдержавшись, мужчина затянул любимую в нежный поцелуй, положив свободную руку на талию женщины. — Вики… Моя валькирия… Дом пуст, может, мы.? Паренёк, наблюдавший за родителями, покраснел. Байкерша удивилась и мгновенно отстранилась от мужчины. — Потрахаться предлагаешь? Не, я понимаю, даже на свадьбе я такой сопливой лабуды не спизданула, но нихуя себе метод рабочий. Мужчина не сдержался и мягко рассмеялся — самым спокойным, нормальным и мелодичным смехом. Виктория на миг потеряла дар речи от такого искреннего и красивого смеха мужа. — Прости. Просто момент был такой, что я не удержался от своего предложения. И если быть совсем честным, мне не особо хотелось продолжать тот разговор. — Хитрец ебаный. А я сразу догадалась. — Не сомневаюсь. Глэм слегка улыбнулся и сделал глубокий вдох. На выдохе улыбка пропала, и он решил продолжить тяжёлый разговор. — Знаешь, я не совсем понимаю, зачем ворошить прошлое. Ничего же не изменить. Да и о твоём детстве мне мало что известно. Я думал, у нас негласное табу на эту тему. — Моё прошлое не тревожит меня сейчас. Я его отпустила, а ты нет. Но если хочешь, я расскажу о нём. Но не сейчас, сейчас твой черед. Юный гитарист разочарованно выдохнул и сразу же осёкся. Вроде не заметили. Жаль, о маме он сегодня ничего не узнает, но хотя бы есть шанс понять отца. Глэм принял поражение. Одним движением руки он снял напульсник. — Хорошо. На самом деле, как бы я ни хотел отпустить это прошлое, забыть его у меня никогда не получится. Ты уже видела эти шрамы, но я не рассказывал об их происхождении. Полагаю, ты думала, что я резался. Женщина внимательно посмотрела на тонкое запястье мужа и взяла его в обе руки. Нелепости в столь неприятной ситуации придавали связанные конечности супругов, однако никого сейчас это не волновало. — Это сделал твой отец. Вот урод, да я бы его заживо похоронила. — Вики, мы были на оглашении завещания. Он уже мёртв. — Везучий сукин сын. Как знал, что если доберусь до него… Глэм мягко перебил жену: — Это уже неважно. В конце концов, не было бы всего, что было, не было бы и настоящего. Любимого мною настоящего. Единственное важное для меня — моя семья… Которую я испортил. Забавно, я даже не понимаю, что не так. Наши дети всегда были в достатке и благополучии. Я перечитал все возможные воспитательные книги, соответствующие определённому возрасту. Я их никогда не ограничивал, давал свободу, показывал, что доверяю. Готовил кушать, заступался перед учителями, был всегда на их стороне. Не ругал за складки на одежде! Вероятно, такой упрёк не является общественной нормой в воспитании детей, в данном аспекте я полностью не разобрался. Хотя привитый перфекционизм и память о том, как меня хлестали линейкой за складку на костюме, часто заставляли задуматься о проведении лекции про глажку одежды. Так или иначе, я любил и люблю наших детей. Но Ди сбежал, а Хэви стал отстранённым после его побега. Что я сделал не так? Виктория молча стёрла слезу с лица мужа, позволяя выговориться до конца. — А ведь день побега Ди так похож и так различен на мой. Похож словами и моими эмоциями, различен ролями. От меня отрёкся отец, и от меня отрёкся мой сын. Поначалу я наивно полагал, что Ди наказывает меня. Возраст такой, желание взбунтоваться преодолело хоть и гениального, но всё же подростка. Побегает и вернётся. Но успокаивать себя этими мыслями и на третий месяц побега я больше не мог. У меня появился страх стать как мой отец. Его никогда не было до этого, я же ничем на него не походил. Но раз Ди, как и я, сбежал из дома, значит, мы похожи. Значит, есть общие черты. После этого осознания я весь дом обошёл и сжёг все чёртовы линейки. Чтобы и мысли не было причинить вред Хэви. Я и так оставил неизгладимый шрам на душе Ди. Металлист уже не сдерживал слёз, и по лицу поочерёдно стекали чёрные струйки солёной жидкости. Сердце Ди не выдержало слушать самобичевание своего отца, и юноша вышел из своего укрытия. — Пап, ты… — Ёб твою мать, Ди! Какого хрена ты так пугаешь? Не знаешь, блять, что нельзя подкрадываться к людям? Виктория с испугу и непонимания ситуации резко дёрнулась, отчего потянула своего мужа на себя. — Мам, такое ругательство неуместно, учитывая тот факт, что ты моя мать. — Хватит умничать, умник херов. Мужчина с нечитаемым взглядом посмотрел на сына и в тот же момент попытался вытереть слёзы и натянуть улыбку на лицо. И то, и другое вышло плохо. Глаз стал медленно дёргаться, улыбка сползала, а непрошеные слёзы всё продолжали течь. Первым порывом Ди было желание обнять отца, уткнуться в его плечо и самому позорно расплакаться. Его остановило лишь осознание, что они никогда особо-то не обнимались, разве что в детстве. Ощутив всю неловкость заранее, парень сделал шаг назад. Никто не мог прервать тишину. Даже Виктория почувствовала неприятное напряжение, из-за которого покалывало пальцы. Не выдержав, она разрушила молчание, предварительно развязав полотенце. — Мне это… Типа выйти, вы тут попиздите? — Нет, мам, всё, что я хочу обсудить, я могу сделать и при твоём присутствии. Отец? По телу Глэма прошли мурашки. С одной стороны, сын не отрицает родственную связь с ним, с другой — как же холодно прозвучало это слово. — Нет, Вики. Я больше не хочу от тебя ничего скрывать. Ди… Зачем… Нет, как… Ты после интервью? — Да. Мгновенный ответ на простой вопрос сразу же вызвал головную боль. А может, коньяк соизволил проявить свой эффект. — И ты бы хотел разъяснить пару вопросов после просмотра интервью моей сестры? — Верно. Юный гитарист отвечал спокойно и однотонно, но внутри бушевал ураган. Что же спросить, как не проебать все правильные мысли? — Всё, что сказала та женщина, — правда? — Абсолютная. Глэм старался держаться спокойно, не пугать только что пришедшего домой ребёнка. Но то, как мужчина нервно сжимал ладонью правое запястье, позволяло определить его волнение. — Пап, я… Мне… А, чёрт с ним! Прости, прости, прости! Мне жаль, что ты всё это пережил. Мне жаль, что я наговорил тебе! Я просто тебя не понимал, а сейчас… Мужчина удивился такому порыву. Он ожидал чего угодно, но не этого. Голос юного гитариста приобрёл хрипловатые ноты, и он продолжил: — Я так виноват перед тобой… Я же догадывался, что не всё так просто… Но нет, чёртова гордость… Я просто не знал, не понимал… — Ди, ты и не должен меня понимать. Это моя обязанность. Но как же это сложно! Я до сих пор не понял, почему ты решил уйти. Прошу, расскажи, объясни. Младший блондин растерялся. Теперь те причины казались такими пустяками, не имеющими смысла. И их вовсе не хотелось озвучивать. Покажется же полным идиотом, коим он и является. — Просто возгордился своим успехом… Отчасти Ди не врал. Может, если бы не его карьера, парень не стал бы думать, будто их семья ненормальная. Он же до своего успеха ни разу не был обижен на отца, не считал его плохим со своими заскоками. А после в его окружении появились другие, более нормальные люди. Рассказывающие, как им помогали в их становлении родители, как хвалили за откровенно дерьмовые успехи, как поддерживали… Ди понял, что в его семье этого не было. Точнее, было, но не в той форме, в которой хотелось. В один миг он начал считать себя лучше других музыкантов. Им помогли, а парень же добился всего сам. Хоть и было завидно нормальным семейным отношениям, но гордость и тщеславие сделали своё дело. Однако Глэма ответ сына не устроил. Он нахмурился и внимательным взглядом окинул своего ребёнка. — Я же вижу, что это не так. Или так, отчасти. Ди, не пытайся взвалить всю вину на себя. Здесь моей вины больше, и я хочу знать, в чём был не прав. Я хочу знать, как не стать тем, кого я больше всего боялся в своей жизни. Юноша опешил от такой откровенности. Глэм никогда не признавал себя неправым. Может, это случилось из-за раскрытия его прошлого? Театр абсурда окончен, и отец абсолютно искренен. Почему же Ди тоже не может быть откровенным? — Я… Я хотел твоей похвалы и поддержки. — Но я же хвалил тебя и никогда не бросал в трудных ситуациях. — Пап, не перебивай. Слова «неплохо» — не совсем та похвала, которую хочет услышать подросток. И мне часто казалось, что ты слишком холоден по отношению ко мне, что ты… Что ты меня не любишь. Услышав последние слова сына, сердце Глэма сжалось. Он не мог поверить в услышанное. Мужчина же делал всё правильно, как написано в книгах о воспитании. Забота — лучший способ показать свою любовь. Разве он не заботился о детях? Разве можно сказать, что он их не любил? — Я не понимаю. Ты правда думал, что я могу тебя не любить? Это из-за того, что я недостаточно тебя хвалил? — Не знаю. И да, и нет. Тебе в детстве разве не хотелось получить похвалу от отца? Ди спросил это и сразу же пожалел. В одну секунду он увидел, как глаза Глэма ещё больше потухли. — Мне хотелось получить хоть крупицу его уважения. Чтобы он не считал меня мусором и бездарностью и относился ко мне хотя бы как к человеку. Даже не как к сыну… Голос металлиста приобрёл печальные ноты. Он судорожно вздохнул, сел на стул и запустил руки в волосы. Ком в горле не позволял сказать ни слова. В который раз за день Глэм предался воспоминаниям из детства, из-за чего вновь задрожал. Ди и Виктория переглянулись, не зная, что делать. Женщина проявила инициативу: за последние полтора года ей не раз приходилось успокаивать своего мужчину. Крепко обняв мужа, Виктория нежно поглаживала его спину, шепча на ухо что-то успокаивающее. Парень переминался с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. Ему было жутко неловко, и при этом он корил себя за беспомощность. Ди не знал, что делать, и действительно пожалел, что когда-то мечтал о нормальной семье, где поддерживают друг друга таким открытым способом. Неожиданно рука матери протянулась куда-то в сторону, а пальцем она подзывала подойти. Ди понял, что этот жест адресован ему, и нерешительно шагнул, направляясь ближе к супружеской паре. Резким движением Виктория притянула сына в групповые объятия. — Давай, отпрыск наш, обними родителей. Мы стареем, сентиментальными становимся. И я точно говорю про нас двоих, не только про Глэма… Виктория жестом показала, что вообще-то она только главу семейства и имела в виду. Ди усмехнулся, и ему стало проще расслабиться. Обняв двоих родителей, он неожиданно почувствовал тревожное, но приятное покалывание в груди. Ему было хорошо в этих объятиях, но чертовски непривычно. Нехорошо. Надо будет исправить. Тем временем Глэм ощутил необычную для него пустоту в голове. Столько рассуждений, списков дел, воспоминаний, графиков было в мыслях металлиста, что, обнаружив там ничего, он почувствовал обволакивающее умиротворение. Позволив себе находиться дольше положенного в этом моменте, глава семейства действительно расслабился в окружении хоть и родных, но всё же людей. Однако идиллия долго не продолжалась. — Папа! Папа! Голос Хэви, младшего сына семейства, раздался эхом по всему дому. Ди смотрел на младшего брата, который застыл в дверях кухни, и в его взгляде читалось столько всего, что старший брат на мгновение растерялся. Хэви за полтора года вытянулся, плечи стали шире, черты лица заострились, и в них уже проступала та самая взрослая серьёзность, которую Ди помнил по себе в этом возрасте. Но глаза оставались прежними — теми же тёплыми, зелёными, только сейчас в них плясали искры обиды, которую семнадцатилетний парень уже не мог скрывать за детской непосредственностью. — Вернулся, значит, — произнёс Хэви, и голос его звучал ниже и жёстче, чем когда-либо. — Полтора года, Ди. Полтора года от тебя ни слуху, ни духу. Мы смотрели твои концерты по телевизору, мама чуть ли не каждую неделю пересматривала старые фотографии, а ты даже смс не написал. Я тебе сколько сообщений отправил? Ты хоть одно прочитал? Ди почувствовал, как внутри всё сжимается от этих слов. Он помнил, как в первые месяцы после ухода его телефон взрывался уведомлениями от младшего брата, но он намеренно игнорировал все, убеждая себя, что так будет легче всем. Он боялся, что если ответит, то не сможет держаться, не сможет продолжать свою новую жизнь, которую выстроил на отрицании прошлого. — Хэв, я… — Знаешь, я сначала злился, — перебил его Хэви, шагнув вперёд и скрестив руки на груди. — Очень злился. Думал, что ты эгоист, что ты думаешь только о себе, что ты бросил нас, потому что стал звездой. А потом я перестал злиться. Я просто начал ждать. И ждал. Каждый день, каждую неделю, каждый месяц. Надеялся, что ты появишься на пороге и скажешь, что ты конч… просто дурак. И вот ты здесь. Но почему сейчас? Почему не раньше? Голос Хэви сорвался на последних словах, и Ди увидел, как брат сжал зубы, пытаясь сдержать эмоции. Он не плакал, но в его глазах стояла такая боль, что Ди почувствовал себя последним негодяем. — Я не знал, как вернуться, — честно признался Ди, делая шаг навстречу. — Я думал, что если вернусь, то признаю, что был неправ. А я не хотел признавать, что был неправ. Я же убедил себя, что я всё делаю правильно, что я — жертва, а вы… Что вы меня не понимаете. Я был конч… дураком, Хэви. Самым настоящим дураком. Хэви долго смотрел на брата, и напряжение в комнате можно было резать ножом. Затем он сделал шаг вперёд и, к удивлению всех присутствующих, не ударил, а крепко обнял Ди, сжав его так, словно боялся, что тот снова исчезнет. — Ты дурак, — пробормотал он в плечо брата. — И я всё ещё злюсь, просто чтобы ты знал. Но я рад, что ты вернулся. Хотя бы потому что папа перестанет сидеть в своем кабинете и тупо пялить в стену. Ди нахмурился и посмотрел на отца, который стоял в углу кухни, привалившись плечом к стене и нервно перебирая край футболки. Глэм выглядел уставшим, осунувшимся, и в его глазах читалась такая уязвимость, которую Ди никогда раньше не видел. — Что ты имеешь в виду? — спросил Ди, отстраняясь от брата. — Он не играл на гитаре с твоего ухода, — сказал Хэви, и в его голосе послышалась горечь. — Вообще. Он даже не прикасался к ней. Я как-то зашёл в его кабинет, а гитара стоит в углу, пылится. Я спросил, почему он не играет, а он сказал, что теперь гитара для него — это напоминание о том, что он не смог удержать тебя. — Хэви сделал голос тише, но в стирильной тишине он прозвучал оглушающе. — Иногда играет на скрипке, но только когда думает, что никто не слышит. Я слышал. Ночью. Играет что-то грустное, такое… не знаю, от этого хочется плакать. Ди перевёл взгляд на отца, и Глэм при этих словах вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает рисунок на обоях, но Ди видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край футболки. — Пап, — позвал Ди, и голос его прозвучал мягче, чем он ожидал. — Это правда? Глэм медленно повернулся, и на его лице застыла та самая маска спокойствия, которую он так любил использовать. Но Ди уже научился видеть за ней настоящее. — Гитара стала твоим инструментом, Ди, — сказал он тихо. — Я не учил тебя играть, я не имел на это права. У меня не было навыков преподавания своих детей, и я боялся… я боялся, что если я попытаюсь учить тебя, то стану как мой отец. Что я буду критиковать слишком жёстко, требовать совершенства, разрушу твою любовь к музыке. Поэтому я просто наблюдал. Когда ты ушёл, я понял, что для меня гитара стала символом того, что я не сделал. Что я не сказал тебе нужных слов, не поддержал тебя так, как ты заслуживал. И я не мог взять её в руки, потому что каждый раз, когда я смотрел на неё, я видел тебя. И чувствовал свою вину. Он замолчал на мгновение, а затем продолжил, и голос его дрогнул: — Скрипка — это другое. Это моё прошлое. Моя боль и моя борьба. Иногда, когда становится совсем невыносимо, я играю на ней. Это как разговор с самим собой. Никто не должен это слышать, потому что там слишком много того, что я никогда не сказал вслух. Виктория, которая до этого момента молча слушала, подошла к мужу и взяла его за руку. Глэм вздрогнул от прикосновения, но не отстранился, а сжал её ладонь в ответ, словно ища опору. — Ты дурак, Глэм, — сказала она, и голос её звучал хрипло, но ровно. — Ты мог бы играть на чём угодно, мы бы не стали тебя осуждать. Хэви прав, ты сидел в своем кабинете и смотрел в стену. Это было жалкое зрелище. — Вики, я… — Не перебивай, — перебила она, но без злости, скорее с усталостью. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты считаешь, что во всём виноват. Что если бы ты был другим отцом, Ди не ушёл бы. Но ты не можешь взять на себя всю ответственность за то, что делают другие люди. Ди ушёл, потому что он был подростком, у которого в голове была каша из гордости и обиды. А ты нёс этот груз, потому что блять решил, что ты хуевый. Но я скажу тебе что-то, что ты, может быть, не хочешь слышать: ты хороший отец. Ты всегда был хорошим отцом. Просто иногда даже хорошие отцы ошибаются. Глэм посмотрел на жену, и в его глазах мелькнула такая благодарность, что Ди на мгновение отвёл взгляд, чувствуя себя лишним в этом разговоре. Но затем он почувствовал, как рука Хэви легла на его плечо, и брат тихо сказал: — Давай выйдем на улицу. Мне нужно с тобой поговорить. Ди кивнул и, бросив короткий взгляд на родителей, вышел следом за братом. Они сели на крыльцо, и ночной воздух, прохладный и свежий, немного отрезвил Ди. Хэви долго молчал, глядя на звёзды, а затем начал говорить: — Знаешь, я хотел тебя ненавидеть. Я пробовал. Думал, что если возненавижу тебя, то мне станет легче. Но не получилось. Потому что я всё равно помнил, как ты меня учил ездить на велосипеде, как ты защищал меня в школе, когда меня дразнили, как ты дал мне свой любимый гитарнуэый медиатор, когда мне было почти пятнадцать. Я помню всё это, Ди. И я не мог тебя ненавидеть, как бы я ни старался. Ди провёл рукой по волосам, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Прости, Хэв. Я должен был написать тебе. Или позвонить. Я просто не знал, что сказать. Я был трусом. — Ты был конченным дураком! Наконец могу это сказать, а то при родителях… Ну сам знаешь, — поправил его Хэви, и в его голосе послышалась улыбка. — Но ты всё ещё мой брат. И я всё ещё злюсь на тебя, если честно. Но я не хочу, чтобы ты снова уходил. Договорились? Ди кивнул и положил руку на плечо брата, сжимая его в знак согласия. — Договорились. Они сидели в тишине, слушая ночные звуки, когда дверь за ними открылась, и на пороге появился Глэм. Он выглядел немного смущённым, словно не был уверен, что ему стоит выходить. В руках он держал старую скрипку, которую мужчина держал под замком в кабинете. — Хэви, иди в дом, — мягко сказал Глэм. — Я хочу поговорить с Ди. Хэви кивнул и, бросив на брата последний взгляд, скрылся за дверью. Глэм медленно опустился на ступеньку рядом с сыном, и долго молчал, глядя на скрипку в своих руках. — Я не играл на ней при тебе, — начал он тихо. — Все эти годы я прятал её в шкафу, потому что она напоминала мне о том, кем я был. О том, кем я не хотел быть. Но сегодня, когда ты пришёл, я понял, что не могу больше убегать от своего прошлого. Я хочу сыграть тебе что-то, если ты, конечно, не против. Ди посмотрел на отца, и в его груди что-то дрогнуло. — Играй, пап. Глэм поднял скрипку к плечу, и первые ноты полились в ночной воздух. Это была мелодия, которую Ди никогда раньше не слышал, но что-то в ней было до боли знакомым. Она была грустной и светлой одновременно, и в ней слышалась такая глубокая тоска, что Ди почувствовал, как по его щеке скользнула слеза. — Это я написал много лет назад, — тихо сказал Глэм, не переставая играть. — Когда я ушёл из дома. Я назвал это «Прощание с прошлым». Но сегодня я понял, что название не совсем подходит. Это не прощание. Это принятие. Я принимаю всё, что со мной случилось. И я принимаю твой уход, Ди. Потому что это тоже часть меня и наших трудностей. Ди закрыл глаза, позволяя музыке заполнить его изнутри. В этот момент он чувствовал себя таким маленьким и таким защищённым одновременно, словно все его страхи и обиды таяли под этими звуками. Когда последние ноты затихли, Ди открыл глаза и посмотрел на отца. Глэм сидел, опустив голову, и его руки слегка дрожали. — Прости, что я не научил тебя играть, — сказал он, и в голосе его слышалась такая искренняя боль, что Ди не выдержал. — Я просто боялся, что если я сделаю что-то не так, то разрушу твою любовь к музыке. Как мой отец разрушил мою. — Пап, — сказал Ди, и голос его был твёрже, чем он ожидал. — Ты не разрушил мою любовь к музыке. Ты показал мне, что музыка — это способ быть свободным. Я научился играть на гитаре, потому что хотел стать таким, как ты. И пусть ты не учил меня, но ты был моим вдохновением. Всегда. Глэм поднял на сына глаза, и в них Ди увидел слёзы, которые никак не хотели покидать отца сегодня. Они текли по его щекам, оставляя влажные дорожки, и он даже не пытался их вытереть. — Спасибо, — прошептал он. — За эти слова. Я запомню их навсегда. Ди подвинулся ближе и обнял отца, чувствуя, как тот замирает на мгновение, а затем кладёт голову ему на плечо. И в этой тишине, под звёздами, между ними больше не было стен. В доме, у окна, стояла Виктория, и Хэви рядом с ней. Она нахмурилась, быстро вытерла глаза рукавом и пробормотала что-то вроде «пыль попала», но Хэви только улыбнулся, ничего не говоря. Они стояли и смотрели на двух самых дорогих им людей, и впервые за полтора года каждый из них знал, что завтрашний день будет другим. Он будет светлее. Потому что их семья снова была в сборе.