14 августа

Ночь уже давно перевалила за полночь, когда Виктория вошла в спальню. Глэм сидел на краю кровати, всё в той же позе, в которой она оставила его больше часа назад. Он смотрел на свои руки, по-прежнему без напульсников, и шрамы на запястьях казались особенно отчётливыми в тусклом свете ночника. — Не спишь? — спросила она, присаживаясь рядом и закидывая ногу на ногу. — Хэви уже лёг, сказал, что вы поговорили. Ди тоже в своей комнате, спать решили пиздюки. Глэм поднял на неё глаза, и в них читалась такая усталость, что у Виктории сжалось сердце. — Я не могу уснуть, — признался он. — Слишком много мыслей. Слишком много всего. — Я знаю, — Виктория взяла его руку в свою, переплетая пальцы. — Поэтому я здесь. Не для того, чтобы ты спал, а чтобы ты поговорил со мной по-настоящему, без попыток сделать вид, что всё хорошо. Я хочу знать, что у тебя внутри. Всё и уже блять до конца. Глэм долго молчал, глядя на их переплетённые пальцы. Он чувствовал тепло её руки, её присутствие, и это одновременно успокаивало и пугало, потому что он знал, что сейчас ему придётся открыться так, как он не открывался никогда. — Я боюсь, — наконец сказал он, и голос его прозвучал почти шёпотом. — Я боюсь, что я не достойный отец. Что я всё испортил. Что Ди ушёл не просто так, а потому что я сделал что-то неправильно. Что я не смог дать ему то, что ему было нужно. И что Хэви, когда вырастет, тоже поймёт это и уйдёт. — Глэм, — начала Виктория, но он перебил её, не давая закончить. — Я всегда думал, что я лучше своего отца, — продолжил он, и голос его задрожал. — Я не бил их, не унижал, не требовал совершенства. Я давал им свободу, я заботился о них, я делал всё, что было в моих силах. Но когда Ди ушёл, я понял, что я не лучше. Я просто другой. У меня другие инструменты, но результат тот же. Мой ребёнок сбежал от меня, как я сбежал от своего отца. И я не знаю, что это значит. Может быть, я всё-таки стал похож на него, только в другой форме. Виктория резко поднялась с кровати, и Глэм удивлённо поднял на неё глаза. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, и в её взгляде читалась смесь злости и любви, что он на мгновение растерялся. — Ты сейчас серьезно, прям реально серьезно? — спросила она, и голос её звенел от напряжения. — Ты правда думаешь, что ты похож на своего отца? — Вики, я… — Заткнись, — перебила она, и в её голосе послышались стальные нотки. — Я скажу тебе кое-что, а ты послушаешь. И не перебивай, я предупредила. Глэм замолчал, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах мелькнуло замешательство. — Твой отец бил тебя за ошибки, — начала Виктория, и голос её был жёстким, как сталь. — Он унижал тебя прислугой, он считал тебя мусором, если ты не был идеальным. А ты? Ты когда-нибудь поднял руку на наших детей? — Нет, — тихо ответил Глэм. — Ты когда-нибудь назвал их ничтожествами? — Нет. — Ты когда-нибудь заставлял их играть, когда они не хотели? — Нет, — Глэм почувствовал, как голос его становится сухим. — Ты когда-нибудь хотел, чтобы они боялись тебя? — Нет. Виктория наклонилась к нему, и её лицо оказалось совсем близко. Она смотрела на него так, словно пыталась заглянуть в самую душу, туда, где прятались его страхи. — Тогда как ты можешь говорить, что вы похожи? — спросила она, и голос её дрогнул. — Ты слышишь себя, Глэм? Ты создал для своих детей дом, которого у тебя никогда не было. Ты дал им то, чего тебя лишили. И если ты думаешь, что ты плохой отец только потому, что Ди в моменте ебанца в голову ударила, и он обидой принял дурацкое решение — то ты просто конченный идиот. Глэм опустил голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от её слов. Он хотел верить ей, но голос сомнения звучал слишком громко. — Но если я был таким хорошим отцом, почему Ди не чувствовал моей любви? — спросил он, и в голосе его послышалась боль. — Он же сказал, что я был холодным, что я не хвалил его. Значит, я что-то делал не так. Виктория выпрямилась, и её лицо на мгновение исказилось. Она закусила губу, пытаясь справиться с эмоциями, но голос всё равно сорвался: — Слушай меня, Глэм. Ты — человек, который был вынужден научиться не показывать чувства, потому что за каждую эмоцию тебя били. Ты выжил, придурок ты хренов, и ты сделал это, потому что спрятал всё глубоко внутрь. А потом мы создали нашу семью и попытался быть тёплым, но у тебя не было примера. Ты учился на ходу. И да, ты ошибался, ты не всегда знал, как правильно, но ты старался. Каждый, блять, день ты старался. Разве это делает тебя плохим отцом? Глэм поднял на неё глаза, и в них стояли слёзы, которые он уже не пытался скрывать. — Но я не дал ему того, что ему было нужно. Я не сказал нужных слов. — Нужных слов! — Виктория всплеснула руками, и в её голосе послышалась почти истеричная нотка. — Ты думал, что поступки говорят громче слов. И это тоже было правильно, Глэм, потому что у тебя не было другого способа! Ты просто не знал, что слова могут быть такими же важными. Но это не значит, что ты плохой отец. Это значит, что ты был несовершенным человеком, который учился быть родителем с нуля. Она замолчала на мгновение, и в тишине стало слышно, как прерывисто дышит Глэм. Виктория села рядом с ним, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя. — Ты помнишь тот день, когда на меня наставили пистолет? — спросила она, и голос её стал тише, но не менее твёрдым. — Когда я была в байкерском клубе, и какой-то идиот из-за Баг думал, что я должна ему товар? Ты в тот день сделал мне предложение. И когда он направил на меня оружие, что ты сделал? Глэм вздрогнул, вспоминая тот момент, который он предпочёл бы забыть. — Я загородил тебя, — ответил он, почти шёпотом. — Я встал между тобой и ним. — Ага, ты встал между мной и пулей, — Виктория сглотнула, и в её глазах мелькнул влажный блеск. — Ты не думал, не размышлял, ты просто сделал это. Ты был готов умереть за меня. А потом, когда всё закончилось, я видела как тебе на секунду стало херово. Ты дрожал, Глэм. Я чувствовала, как ты дрожишь. Ты был готов пожертвовать собой ради меня. Виктория моргнула, и по её щеке скользнула слеза. Она быстро смахнула её рукавом, но следующая уже катилась следом, и она не стала её прятать. — И ты хочешь сказать, что человек, который готов умереть за свою жену, не способен любить своих детей? — спросила она, и голос её предательски дрогнул. — Ты, блять, серьёзно? Глэм смотрел на неё, на её слёзы, которые она так отчаянно пыталась скрыть, и чувствовал, как его сердце разрывается от этой картины. — Вики, не плачь, — сказал он, протягивая руку, чтобы вытереть её слезы. — Пожалуйста. — Я не плачу! — она почти выкрикнула это, но голос сорвался на всхлип. — Я никогда не плачу, ты знаешь. Это просто… это просто глаза у меня такие, что они потеют, понял? Глэм мягко улыбнулся, хотя его собственное лицо было мокрым от слёз. — Понял, — сказал он тихо. — Твои глаза потеют. — Вот именно, — Виктория шмыгнула носом и снова вытерла лицо. — И вообще, если ты ещё раз скажешь, что ты плохой отец, я тебя ударю. Не просто так, а по-настоящему. У тебя же там… — она махнула рукой в сторону его головы, — там всё ещё есть что бить, я надеюсь. Глэм тихо рассмеялся сквозь слёзы, и этот смех был таким искренним, таким живым, что Виктория на мгновенье успокоилась. — Ты смеёшься, — сказала она, и в голосе её послышалось облегчение. — Это хорошо. Значит, ты ещё не совсем потерялся в своей башке. — С тобой я никогда не потеряюсь, — ответил Глэм, и в голосе его слышалась такая тёплая искренность, что Виктория почувствовала, как по её телу пробегают мурашки. Она пододвинулась ближе, опираясь головой на его плечо. Они сидели в тишине, чувствуя тепло друг друга, и в этой тишине не было места страху и сомнениям. — Знаешь, я не хочу, чтобы ты был идеальным, — сказала Виктория, наконец справляясь с голосом. — Я хочу, чтобы ты был настоящим. Таким, какой ты есть. Со своими шрамами, своими страхами, своей попыткой быть адекватным отцом. Потому что именно за это все я тебя люблю. За то, что ты не сдаёшься. За то, что ты пытаешься, даже когда тебе кажется, что всё бесполезно. Глэм обнял её, прижимая к себе, и почувствовал, как она дрожит от сдерживаемых эмоций. — Ты говорила, что не плачешь, — тихо сказал он. — Заткнись, — пробормотала она, уткнувшись носом в его шею. — И вообще слишком много сопливой лабуды от меня услышал. Трахаться опять не будешь предлагать? Глэм улыбнулся и поцеловал её в макушку. — Не буду, — пообещал он. — По крайней мере, сегодня. Они просидели так ещё долго, пока дыхание Виктории не стало ровным, а слёзы не высохли на её лице. Глэм держал её, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из его плеч, как тяжесть прошлого становится чуть легче, делясь с тем, кто готов нести её вместе с ним. Перед тем как окончательно провалиться в сон, Виктория подняла на него глаза, ещё красные и влажные, и сказала шёпотом: — Ты знаешь, что я бы тоже загородила тебя от пули, да? Глэм улыбнулся, поглаживая её по спине. — Знаю, — ответил он. — Но, пожалуйста, не делай этого. Я не хочу терять тебя. Даже ради себя. — Глупости, — пробормотала она, закрывая глаза. — Я бессмертная. И вообще, если я умру, то кто будет давать тебе подзатыльники, когда ты несёшь чушь? Глэм тихо рассмеялся, чувствуя, как его сердце наполняется теплом. — Никто, — ответил он. — Поэтому ты должна жить вечно. — Вот именно, — сказала Виктория, уже проваливаясь в сон. — Поэтому давай договоримся: мы оба будем жить вечно. И никто из нас не будет больше сомневаться в том, какой он хороший отец или муж. Потому что мы есть друг у друга. И это самое главное. Глэм обнял её крепче, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза — на этот раз от облегчения и благодарности. — Спасибо, Вики, — прошептал он в тишине. — Я тебя невероятно люблю. Она что-то неразборчиво пробормотала в ответ, уже наполовину уснув, и Глэм улыбнулся, позволяя себе наконец-то закрыть глаза. Ночь обнимала их тишиной и теплом, а завтрашний день обещал быть новым началом. Началом, в котором не будет больше секретов, масок и невысказанных слов. Только любовь. Настоящая, живая, способная исцелять даже самые глубокие раны.