14 августа

Ночь опустилась на дом Швагенвагенов, и в гостиной постепенно стихали голоса. Ди поднялся на второй этаж, чтобы наконец-то зайти в свою комнату, которую, как он заметил, отец поддерживала в идеальном порядке все эти полтора года. Глэм ещё некоторое время сидел в гостиной, прокручивая в голове события прошедшего вечера, а затем, пожелав спокойной ночи семье, отправился в свой кабинет. Крутя в руках ту самую скрипку, на которой еще недавно он играл Ди, Глэм услышал осторожный стук в дверь. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова Хэви. Младший сын выглядел взволнованным, но решительным — он явно что-то обдумывал, пока шёл сюда. — Пап, можно поговорить? — спросил Хэви, и в его голосе слышалась необычная для него серьёзность. Глэм кивнул и указал на стул, приглашая сына сесть. Хэви шагнул в комнату и сел напротив отца, некоторое время молча разглядывая свои руки, словно собираясь с мыслями. — Я видел интервью, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал тихо, но твёрдо. — То самое, с твоей сестрой. Глэм почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не сразу нашёлся с ответом, а когда заговорил, голос прозвучал хрипловато: — Ты не должен был это видеть. Я хотел защитить вас от этого. — Я знаю, — Хэви поднял на отца глаза, и в них не было упрёка, только какая-то глубокая, взрослая печаль. — Но отрывки этого интервью по всей сети залетпло, не смог удержаться. Сначала я подумал, что это просто какая-то глупая сплетня. Но потом я начал смотреть, и я не мог остановиться. Ты не представляешь, что я чувствовал, когда слушал её рассказ о тебе. Глэм опустил голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. Он не знал, что сказать. Он всегда думал, что сможет защитить своих детей от своего прошлого, что оно останется там, в темноте, куда никто не заглядывает. Но теперь оно вырвалось наружу, и его младший сын сидел рядом, переваривая эту правду, которую Глэм так долго скрывал. — Что ты чувствовал? — спросил он, почти шёпотом, не решаясь поднять голову. — Злость, — честно ответил Хэви. — Много злости. На твоего отца. На ту женщину, которая всё это рассказала. На себя — за то, что я не знал. Я сидел и думал: как он мог это выдержать? Как ты не сломался? Как ты вообще смог стать таким… таким добрым после всего этого? Глэм поднял глаза на сына и увидел на его лице то самое выражение, которое сегодня заметил у Ди, когда тот просил прощения — смесь сочувствия и непонимания, как мир может быть таким жестоким к человеку, который не заслужил этого. — Я не знаю, Хэви, — сказал он тихо. — Я не знаю, как я выжил. Иногда мне кажется, что я просто превратился в пустую оболочку, которая двигалась, дышала, говорила, но внутри меня ничего не было. А потом я встретил Чеса, позже и твою маму, и они показали мне, что жизнь может быть другой. Что я могу быть другим. Я всё ещё учусь этому каждый день. Хэви помолчал, обдумывая слова отца, а затем спросил, и голос его дрогнул: — Тот дневник… зелёный, который Ди принес… Ты помнишь, что писал? Глэм вздрогнул, словно его ударили. Он не ожидал этого вопроса, и ответ вырвался раньше, чем он успел его обдумать: — Нет. Но помню, что слишком много боли в этих страницах. Слишком много того, что я хотел стереть из прошлого, чтобы того не помнить в настоящем. Но, видимо, забыть нельзя. Можно только принять. — Я хочу его прочитать, — вдруг сказал Хэви, и в голосе его прозвучала такая решимость, что Глэм удивлённо поднял бровь. — Зачем? — Чтобы понять тебя, — просто ответил Хэви. — Чтобы знать, через что ты прошёл. Я уже вырос, пап. Мне не десять лет, чтобы думать, что мир состоит из розовых единорогов и радуги. Я знаю, что жизнь иногда тот ещё кошмар, и что люди жестоки. И я не хочу, чтобы ты продолжал нести это всё внутри себя. Если я прочитаю твой дневник, может быть, я смогу разделить с тобой эту ношу. Пусть даже чуть-чуть. Глэм долго смотрел на сына, и в его глазах мелькнула такая благодарность, что Хэви на мгновение почувствовал себя неловко, словно заглянул в слишком личное пространство. — Ты не обязан это делать, — сказал Глэм тихо. — Это не твоя боль. — Я знаю, что не обязан, — ответил Хэви, и его голос стал мягче. — Но я хочу. Потому что ты — мой отец, и я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты страдал в одиночестве, когда я могу быть рядом. Просто скажи, что это нормально. Что я могу прочитать его, когда буду готов. Глэм провёл рукой по лицу, чувствуя, как подступают слёзы. Он не привык к такой откровенности, не привык, что его дети хотят разделить его боль. Но в то же время это было так правильно, так естественно, что он не мог отказать. — Хорошо, — сказал он, и голос его был хриплым. — Если ты действительно хочешь. Я дам тебе этот дневник, когда ты будешь готов. Но обещай мне, что если тебе станет слишком тяжело, ты остановишься. Ты не обязан читать всё до конца. Хэви кивнул, и на его лице появилась та самая добрая улыбка, которая всегда обезоруживала Глэма. — Обещаю, — сказал он, а затем добавил, уже с лёгкой усмешкой: — Но знаешь, пап, когда я слушал интервью, я понял одну вещь. Ты сильнее всех, кого я знаю, ты смог разорвать этот круг. Ты не стал таким, как твой отец. Ты дал мне и Ди детство, которого у тебя никогда не было. И если ты думаешь, что из-за глупого прошлого я не люблю тебя, то ты ошибаешься. Я горжусь тобой. Ты слышишь? Я горжусь тем, что ты мой отец. Глэм не выдержал. Он протянул руку и притянул сына к себе, крепко обнимая. Хэви на мгновение замер, а затем обнял отца в ответ, чувствуя, как тот дрожит, пряча лицо в его плече. — Спасибо, — прошептал Глэм, и голос его сорвался. — Спасибо тебе за эти слова. Я не знал, как сильно я нуждался в них. Хэви похлопал отца по спине и сказал, стараясь, чтобы голос звучал легко: — Да ладно, пап, не раскисай. А то я сейчас тоже разревусь, а это будет позор для меня на всю оставшуюся жизнь. Я же уже почти взрослый мужчина. Глэм рассмеялся, всхлипывая, и отстранился от сына. Его глаза покраснели, но на лице была та самая искренняя улыбка, которую Хэви так любил видеть. — Ты уже взрослый мужчина, — сказал он, похлопывая сына по плечу. — Ты мне только что это доказал. Хэви ухмыльнулся, но в его глазах тоже стояли слёзы, которые он старательно прятал. Он встал и направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. — Знаешь, пап, — сказал он, и голос его стал серьёзным. — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить о том, что было… о твоём детстве или о чём-то ещё… я всегда готов тебя выслушать. Просто знай это. Глэм кивнул, и в его взгляде было столько тепла, что Хэви на мгновение почувствовал, что его сердце становится легче. — Спасибо, Хэви, — сказал Глэм, и в его голосе не было ни капли театральности. — За всё. За то, что ты есть. За то, что ты рядом. Ты не представляешь, что это значит для меня. Хэви улыбнулся и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Глэм остался один. В груди у него было странное чувство — смесь боли и облегчения, как после долгого и тяжёлого разговора, который наконец-то состоялся. Он не знал, сможет ли когда-нибудь полностью отпустить своё прошлое, но сейчас, в эту минуту, он чувствовал, что он не один. Что у него есть семья, готовая принять его, со всеми его шрамами и страхами. И, возможно, это было важнее всего. Хэви спустился вниз и застал на кухне Викторию, которая, притворяясь, что моет посуду, на самом деле прислушивалась к шагам на втором этаже. — Ну что, поговорили? — спросила она, не оборачиваясь. — Он в порядке? Хэви подошёл к матери и, встав рядом, взял из её рук тарелку, начиная вытирать её полотенцем. — Он в порядке, — ответил он, и в голосе его послышалась взрослая уверенность, которая так поразила Глэма. — Ему просто нужно было услышать, что мы здесь. Что мы не уйдём. Даже если всё сложно. Виктория повернулась к сыну и внимательно посмотрела на него. Он действительно вырос. Он уже не был тем мальчиком, который прятался за её спиной, когда был напуган. Он стал опорой, и это было одновременно и радостно, и немного грустно. — Ты у меня молодец, — сказала она, и в её голосе послышалась гордость. — Только не вздумай при матери сентиментальничать, а то я тебя выпорю за то, что ты такой взрослый. Хэви рассмеялся, отбрасывая полотенце на стол. — Как скажешь, мам. Он направился в свою комнату, но уже у двери остановился и обернулся: — А знаешь, мам, я рад, что Ди вернулся. И я рад, что мы все здесь. Даже если это всё очень странно и неожиданно. Виктория улыбнулась, быстро моргнув, чтобы не дать слезам выступить на глаза. — Я тоже рада, Хэв, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тоже рада.