Самое трудное, что я когда-либо сделал, это уйти, все еще любя тебя.

      Автобус до никуда. Автобус пах потом, дешёвым табаком и надеждой. Я сидел у прохода, сжимая её ладонь так сильно, что кости хрустели. Эсме прижималась плечом к моему плечу, её дыхание щекотало шею, и весь мир сузился до этой точки соприкосновения — до тепла её пальцев в моих, до мягкого края её платка, который ветер трепал из приоткрытой форточки. Она повернулась ко мне, и в её глазах горел тот самый свет — живой, настоящий, который я видел только у неё. На её губах играла улыбка, которая делала меня самым богатым человеком на земле. Всё моё состояние — это её улыбка. И я был готов отдать за неё всё, что у меня есть. — Адиль, — сказала она тихо, и в её голосе звенело что-то важное. — У меня есть что тебе сказать. Я наклонился ближе. Наши лица разделяли сантиметры. Я чувствовал запах её духов — цветов и чего-то горьковатого, как утренний чай на травах. Я хотел запомнить этот запах навсегда. — Что? — спросил я, улыбаясь. — Что такого важного, что ты не сказала мне, пока мы не сбежали? Она засмеялась — тихо, загадочно. Её ресницы дрогнули, и она отвела взгляд, как будто стеснялась. Я любил этот жест. Я любил всё, что она делала. — Скажу позже, — прошептала она. — Когда мы будем далеко. Когда никто не сможет нас найти. Я сжал её руку крепче. — Я буду ждать, — сказал я. — Я буду ждать тебя вечность, если понадобится. Она улыбнулась. Её пальцы переплелись с моими, и в тот момент я был самым счастливым человеком на свете. Я не знал, что это был мой последний миг счастья. --- Автобус резко дёрнулся и остановился. Шины завизжали по асфальту, и нас всех качнуло вперёд. — Что случилось? — Эсме привстала, выглядывая вперёд. Я почувствовал, как холод пробежал по спине. Не знаю почему. Может быть, инстинкт. Может быть, предчувствие. Я сжал её руку сильнее, до боли, до хруста. Задняя дверь автобуса открылась с металлическим скрежетом. Внутрь вошли трое — в форме, с жёсткими лицами, с наручниками на поясах. В их движениях не было спешки, и это пугало больше всего. Они знали, что мы никуда не денемся. Они были уверены в своей власти. Один из них — старший, с сединой на висках — окинул салон тяжёлым взглядом. Его глаза остановились на мне. Он точно знал, кого ищет. — Здесь есть Адиль Кочари? — Его голос разнёсся по салону, как приговор. Тишина. Кто-то обернулся. Кто-то опустил голову. Я видел, как женщина напротив прижала к себе ребёнка, как будто меня могли защитить. Я не знаю, что заставило меня подняться. Может быть, гордость — не прятаться. Может быть, понимание, что от судьбы не убежишь. А может быть, я хотел защитить её. Если они пришли за мной, она должна остаться в стороне. — Я, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, как будто из-под воды. Эсме рванулась за мной. Её пальцы вцепились в мою рубашку с такой силой, что я почувствовал, как ткань трещит. Она кричала моё имя прежде, чем я успел обернуться. — Нет! Адиль! Нет! — Её голос разрывал тишину. — Они не могут! Они не имеют права! Я посмотрел на неё. Мне хотелось запомнить каждую чёрточку — изгиб бровей, родинку на скуле, то, как дрожит её нижняя губа. Я хотел сказать ей, что всё будет хорошо. Что я вернусь. Что я всегда возвращался к ней, даже когда мир был против нас. Но слова застряли в горле. Я мог только смотреть на неё и молиться, чтобы она не бросилась за мной. — Всё будет хорошо, — сказал я. Снова. Как идиот. Они надели на меня наручники. Холодный металл обжёг запястья — сначала холодом, потом болью. Меня вывели из автобуса, и я услышал её крик. — Адиль! Я обернулся. Она стояла в дверях автобуса, протягивая ко мне руки. Её лицо было мокрым от слёз, её губы дрожали. Она кричала моё имя так, как будто хотела, чтобы весь мир услышал. — Адиль! Адиль! Потом она спрыгнула на землю. Побежала ко мне, спотыкаясь, падая, вставая снова. Её платок развевался на ветру, как белое знамя. Она была так близко — я почти чувствовал её дыхание. Меня толкнули к полицейской машине. Я пытался сопротивляться, но их было трое, а мои руки были скованы. Я видел только её — бегущую, падающую, кричащую. Когда меня заталкивали внутрь, она ударила кулаками по стеклу. — Отпустите его! Отпустите! Он ничего не сделал! Её голос разбивался о тишину, как волны о скалы. Машина завелась. Я прижался лицом к стеклу, глядя, как она бежит следом. Её ноги спотыкались о камни. Она упала — снова. Я ударил кулаком по стеклу, закричал её имя. Звук не прошёл сквозь металл. Я не мог достучаться до неё. Я не мог ничего сделать. Она сидела на дороге, среди пыли и камней, и смотрела вслед машине. Её губы двигались — она кричала моё имя. Я видел это, даже когда машина свернула за поворот. Я видел это каждую ночь в своих снах. Я видел это каждый раз, когда закрывал глаза. ——————       Стены без неё. В камере было тускло. Всегда тускло. Я сидел на бетонном стуле, прислонившись спиной к холодной стене, и считал минуты. Не знаю зачем. Время здесь текло иначе — оно не двигалось вперёд, оно таяло, как лёд на солнце, оставляя только пустоту. Её лицо возникало передо мной каждую секунду. Я закрывал глаза — и видел, как она бежит за машиной. Видел, как она падает. Видел, как она сидит на дороге, смотрящая в никуда, и кричит моё имя, которого я не могу ей вернуть. «Эсме. Эсме. Эсме». Я шептал это имя в темноте. Я выстукивал его пальцами по стене. Я вписывал его в свои мысли, в свои вены, в каждое дыхание. Она была со мной всегда. Я носил её под кожей. Я чувствовал её тепло, когда мне казалось, что я умираю от холода. — Что с ней? — спросил я охранника, когда он приносил еду. Он молчал. — Скажите мне. Пожалуйста. Она в порядке? С ней всё в порядке? Молчание. — Где она? Что с ней? Она плачет? — мой голос срывался. — Скажите мне что-нибудь! Я не могу больше! Он ставил тарелку и уходил. Я смотрел на еду и не мог есть. Моя рука дрожала, когда я подносил ложку ко рту. Я думал о ней — голодной? Плачущей? Обиженной на весь мир? Думающей, что я её бросил? Что я не хотел её защищать? Я хотел. Господи, как я хотел. Я бился головой о стену каждую ночь, чтобы заглушить мысли. Но они не уходили. Они были сильнее боли. Они были сильнее меня. «Эсме… Моя Эсме…» Я просыпался от собственного крика. Мне казалось, что я слышу её голос — зовущий меня по имени. Но в камере была только тишина, густая, как смола. Она не писала. Не приходила. Может быть, ей не разрешали. Может быть, она боялась. Может быть, она уже забыла меня. Последняя мысль разрывала грудную клетку сильнее, чем все эти дни в одиночке. Я закрыл глаза и позволил себе утонуть в воспоминаниях — в её смехе, в её руках, в обещании, которое мы дали друг другу на рассвете у моря. «Я никогда тебя не оставлю. Даже если весь мир будет против нас». Я оставил её. Не по своей воле — но я оставил. И это чувство — вина, которая не имеет названия, которая не смывается ни слезами, ни кровью — она жила во мне, как вторая душа. Чёрная. Гниющая. Я перестал есть. Перестал спать. Моё тело существовало отдельно от меня, механически двигаясь, дыша, существуя. Но я был не здесь. Я был там — на дороге, где она падала. Я был рядом с ней, хотя мои руки были скованы. «Как ты там, моя Эсме? Пожалуйста, не плачь. Пожалуйста, будь в порядке. Живи ради меня, если не можешь для себя. Я найду способ выбраться. Я вернусь к тебе. Клянусь». Я клялся каждый день. Я клялся каждую ночь. Я клялся, когда просыпался в холодном поту от её крика — крика, который стал частью меня, который я носил под кожей. Я стал молиться. Я никогда не был верующим, но в этой камере я научился молиться. Я просил не за себя — я просил за неё. Чтобы она была в безопасности. Чтобы она не плакала. Чтобы она жила. И когда мои молитвы оставались без ответа, я кричал в пустоту. — Почему?! За что?! Что я сделал?! Эхо возвращалось ко мне, насмехаясь. Я был один. Совсем один. ——————       Её глаза. Она пришла. Я услышал шаги в коридоре и подумал, что мне снова показалось. Но дверь открылась, и она вошла. Эсме. Она стояла по ту сторону решётки, и в первый момент я забыл, как дышать. Всё, что я хотел сказать, все слова, которые я собирал днями, ночами, неделями — они исчезли. Осталось только одно. — Моя Эсме, — прошептал я. — Моя… Я бросился к решётке. Мои руки скользнули между прутьями, тянулись к ней, хотели обнять, прижать к себе, ощутить её тепло, её запах, её… Я хотел сказать ей, как сильно я скучал. Как я боялся за неё. Как я представлял её лицо в каждой трещине на стене. Как я просыпался ночью от того, что её крик звучал в моих ушах. Но она сделала шаг назад. Этот шаг разорвал меня надвое. Я замер. Мои руки всё ещё висели в воздухе. Я смотрел на неё и пытался понять. Её глаза — они были пусты. В них больше не было того света, который я запомнил. Не было слёз. Не было гнева. Только холод. Только пустота. — Эсме? — мой голос дрогнул. — Что случилось? Что с тобой? Она молчала. Просто стояла и смотрела на меня. Её лицо было неподвижным, как у статуи. И в этой неподвижности было больше боли, чем в любом крике. — Эсме, скажи что-нибудь, — попросил я. — Пожалуйста. Я не вынесу этого молчания. Она подняла руку. Медленно, как будто каждое движение стоило ей нечеловеческих усилий. И протянула мне фотографию. Я не хотел смотреть. Мои пальцы отказывались брать бумагу. Я чувствовал, что это что-то ужасное. Что-то, что разрушит всё. Но я посмотрел. На фотографии был я. И Хиджран. Она держала меня за руку. Её голова лежала на моём плече. Я смеялся, глядя на неё. Всё выглядело… интимно. Знакомо. Неправильно. — Что это? — спросил я, хотя уже знал ответ. Мой голос звучал чужим. Как будто говорил кто-то другой. — Ты держал её за руку, — сказала Эсме. Её голос был ровным. Слишком ровным. Как будто она читала текст. Как будто внутри неё умерло всё живое. — Ты гладил её волосы. Ты смеялся надо мной за моей спиной, Адиль Кочари. — Этого не было, — я прижался лбом к решётке, глядя ей в глаза. — Клянусь. Я никогда бы не сделал этого. Хиджран — это не то, что ты думаешь. Эсмем… — Не зови меня, — перебила она. Я замолчал. — Не смей звать меня Эсме. Никогда больше не говори моё имя. Она подняла на меня глаза. В них блестел свет — отражение лампы. Но слёз не было. Она сдерживала их всеми силами. Я видел, как дрожит её подбородок, как она сжимает кулаки. Но она не плакала. Она была сильнее, чем я думал. Она была сломлена, но стояла. — Ты слышишь меня? — спросила она. — Никогда. Больше не смей произносить моё имя. Знаешь почему… Она запнулась. Сделала вдох. Её грудная клетка вздымалась, как у раненого зверя. — Потому что я буду женой Шерифа Фуртуны. Мир остановился. Всё, что было вокруг, исчезло. Решётка, камера, свет — всё стёрлось. Осталась только она. И её слова. — Что? — я не поверил своим ушам. — Эсме… что ты говоришь? — С этого дня, — она смотрела мне прямо в душу, — не для того, чтобы умереть. И не для смерти. Я не понял этих слов. Я ничего не понял. Я слышал только одно: Шериф. Этот человек. Этот монстр. Будет. Её… мужем? — Эсме! — закричал я, когда она повернулась уходить. — Эсме, нет! Не уходи! Не надо! Ты не можешь… ты не смеешь! Она не остановилась. Её платье мелькнуло в проёме двери, и я услышал, как шаги удаляются в коридоре. — НЕ ВЫХОДИ ЗА НЕГО ЗАМУЖ! — заорал я. — ЭСМЕ! Я бросился к решётке, мои руки сжали прутья, я тряс их, я рвал их. Я хотел прорваться сквозь эту проклятую стену и бежать за ней, схватить её за плечи, повернуть к себе и сказать: «Посмотри на меня. Посмотри на меня, Эсме. Я люблю тебя. Только ты. Ты не можешь уйти. Не можешь…» — ЭСМЕ! — заорал я так громко, что голос сорвался. — НЕ ВЫХОДИ ЗА НЕГО! Мой голос разнёсся по коридору. Эхо билось о стены, возвращаясь ко мне, насмехаясь надо мной. Я ударил кулаком по решётке. По стене. По стеклу. По всему, что было рядом. Мои кости хрустели, кожа рвалась, кровь текла по пальцам, но я не чувствовал боли. Я чувствовал только, как она уходит. Как дверь за ней закрывается. Как тишина заполняет камеру, тяжёлая, удушающая. Я сполз по стене на пол. Моё лицо было мокрым. Я не понимал, откуда эта влага. Я не плакал. Я не мог плакать. Это просто… вода. Это просто… Она выходит за Шерифа. Это невозможно. Она не могла так поступить. Она любила меня. Она сказала мне. Она поклялась. Я буду женой Шерифа Фуртуны. Эти слова звучали в моей голове снова и снова. Я пытался их остановить. Я зажимал уши, я бился головой об стену, я кричал в пустоту. Но они были внутри меня. Они въелись в мою кожу, в мои кости, в мою душу. Она выходит за Шерифа. Она выбирает его. Почему? Я закрыл глаза и увидел её лицо — холодное, пустое, разбитое. Увидел её глаза, в которых больше не было меня. ——————        Его слова. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, минуту. Может быть, вечность. Я сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Мои руки были разбиты, пальцы кровоточили. Но я не чувствовал боли. Я чувствовал только пустоту — ту самую, которую увидел в её глазах. И тогда он пришёл. Шериф. Я поднял голову и увидел его — стоит по ту сторону решётки, в своём костюме, с ухмылкой, которую хотелось стереть с его лица. Он выглядел как победитель. Как тот, кто пришёл добить раненого зверя. — Наша кровь, — сказал он. Его голос был спокойным. Уверенным. Как будто он уже победил. — Ты думал, что мы отдадим нашу девочку? — Он сделал шаг ближе. — Она моя. Эти слова… они были острыми. Я почувствовал, как они входят в мою грудь, как нож. Как раскалённый металл. — Адиль Кочари, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — она моя. Я не думал. Моё тело двигалось быстрее мыслей. Я вскочил, просунул руки между прутьев и схватил его за пальто. Рванул к себе. Мои пальцы вцепились в дорогую ткань, я сжал её так, что побелели костяшки. — Я убью тебя, — прошипел я сквозь зубы. Я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то — ярость, ненависть, отчаяние. Всё, что я копил в этой камере, всё, что я прятал в себе, всё это вырвалось наружу. — Ты мертвец, — я дёрнул его ближе, с силой ударил лицом о решётку. Раз. Два. Три. — Ты слышишь меня? Ты уже мёртв! Ты мёртвец! Я слышал, как его нос хрустнул под ударом. Тёплая кровь брызнула на мои пальцы. Я видел, как его глаза расширились от боли, но я не остановился. — ТЫ МЁРТВЕЦ! — заорал я в его лицо. — ТЫ СДОХНЕШЬ! Он не сопротивлялся. Не пытался вырваться. Просто смотрел на меня, даже с разбитым лицом, с кровью, стекающей по подбородку. В его глазах было торжество. Он знал, что победил. Охранники вбежали в камеру. Они оттащили меня от решётки, повалили на пол, надели наручники (хотя они уже были на мне). Я смотрел, как уводят Шерифа, как он вытирает кровь с лица и улыбается мне через плечо. — Она моя, — прошептал он. Я зарычал, рванулся, но меня держали. Я смотрел, как дверь за ним закрывается, и чувствовал, как в груди что-то умирает. ——————       Утро её свадьбы. Я не спал всю ночь. Я лежал на бетонном полу, смотрел в потолок, и думал о ней. О том, как она будет идти к алтарю. В белом платье. С цветами. С улыбкой, предназначенной другому мужчине. Я хотел умереть. Я правда хотел умереть. Но вместо смерти меня вывели на улицу. Два джандарма вели меня к зданию суда. Наручники на моих запястьях блестели в утреннем свете. Солнце было ярким, и я ненавидел его за то, что оно светило в день, когда моя жизнь заканчивалась. И вдруг — шум. Крики. Драка. Я поднял голову и увидел Гезепа. Моего брата. Он дрался с какими-то людьми. Его кулаки мелькали в воздухе, он был в ярости. На земле лежал кто-то ещё — из наших? Из врагов? Ильве — наша сестра — бежала к нам, кричала: — Брат джандарм, помоги! Помоги, они бьют моего брата! Один из джандармов отпустил меня, пошёл к драке. Ильве что-то крикнула, но я только услышал как Гезеп кричал: «Сын дяди, давай!» Я не знаю, что произошло в следующую секунду. Я просто почувствовал, как оставшийся джандарм ослабил хватку — и я рванул. Я побежал. Наручники гремели на запястьях. Мои ноги несли меня вперёд, быстрее, быстрее, быстрее. Где-то позади кричали: «Держите его!» — но я не слышал. Я слышал только одно — своё сердце. Оно стучало её имя. Эсме. Эсме. Моя Эсме. Я ворвался в здание загса. В зале было много людей. Все в праздничных одеждах. Кто-то смеялся. Кто-то плакал от счастья. Цветы. Ленты. Свадебный марш. И она. Она сидела за столом в центре зала. В белом платье. С длинной фатой. С волосами, уложенными так, как я любил — распущенными, с мягкими волнами. Она была красивой. Самой красивой на свете. Рядом с ней — Шериф. В чёрном костюме. С улыбкой, которая разрывала меня на части. С разбитым лицом, с пластырем на переносице — моя работа. Я остановился у входа. Я не мог сделать ни шага. Я смотрел на неё — на мою Эсме — и не верил, что это происходит наяву. — Согласна ли ты, Эсме, — голос регистратора звучал гулко, как во сне, — выйти замуж за Шерифа Фуртуну? Она молчала. Я смотрел на неё. Надеялся. Молился всем богам, которых не знал. Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Скажи нет. Пожалуйста. Скажи нет. Просто скажи нет. Она смотрела вниз. Её плечи дрожали. Её пальцы сжимали букет так, что цветы мялись. Я видел, как она колеблется. — Да, — сказала она. Тихо. Почти неслышно. Но я услышал. Мой. Мир рухнул. Я хотел закричать, но звук застрял в горле. Я открыл рот, но из него не вырвалось ни единого слова. Только тишина. Только пустота. Она сказала «да». Моя Эсме. Моя. Она сказала «да» другому. Я смотрел, как они подписывают бумаги. Как он берёт её за руку. Как все аплодируют. Как цветы летят в воздух. Как она поднимает глаза и смотрит вперёд — но не на меня. В никуда. В пустоту. И я понял: это реальность. Это не сон. Она больше не моя. На моих руках всё ещё были наручники. Мои плечи опустились, ноги подкосились. Я едва держался на ногах. Джандармы догнали меня. Они взяли меня под руки и повели назад. Я не сопротивлялся. Не мог. Моё тело стало ватным. Я чувствовал, как пол уходит из-под ног. Как воздух становится густым, как кровь. Как в груди разрывается что-то важное — то, что держало меня в живых. Когда я проходил мимо зала, я обернулся в последний раз. Она сидела за столом. В белом платье. Среди цветов и улыбок. Среди радости и счастья, которое предназначалось не нам, а ей и другому человеку. У меня по щеке скатилась одна слеза. Только одна. Я не плакал. Я не мог. У меня не осталось сил даже на это. Я просто уходил. ——————        Последняя мысль. Самое трудное, что я когда-либо сделал, это уйти, все еще любя тебя. Я уходил от неё, хотя моё сердце оставалось там — там, за этим столом, в этом белом платье, в этих глазах, которые больше не смотрели на меня. Я уходил от неё, хотя мои руки тянулись к ней, хотя мои пальцы всё ещё помнили её кожу, её волосы, её тепло. Я уходил от неё, хотя моя душа была её — вся, без остатка, навсегда. Я уходил от неё, и внутри меня росла пустота — та самая пустота, которую я увидел в её глазах. Теперь я знал, что это такое. Это когда человек умирает, но его тело продолжает дышать. Я уходил, всё ещё любя тебя, Эсме. И это было самое трудное, что я когда-либо делал. Я уходил, зная, что никогда не перестану любить тебя. Зная, что каждая ночь будет проходить в воспоминаниях о том, как ты улыбалась мне в автобусе. Как ты говорила, что у тебя есть что сказать. Я никогда не узнаю, что ты хотела сказать. И это будет преследовать меня до конца моих дней. Я уходил от тебя, Эсме. И я знал, что ты больше никогда не будешь моей. Я уходил, и мои наручники звенели в такт шагам. Я уходил, а за спиной звучали аплодисменты. Я уходил, а она оставалась там — в белом платье, с букетом цветов, с человеком, которого я ненавидел больше жизни. И это было самое трудное. Самое трудное, что я когда-либо делал.